Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

(no subject)

ГЛАВА 3. ДЕМОКРАТЫ ЗА ВЕРТИКАЛЬ.

-В общем, так, кратко инструктирую. Ты должен увлечь за собой демократов и перетащить их на сторону гаранта. Так сказать присягнуть на верность нашей вертикали. Ты там, в авторитетах ходишь, вроде как главный законник, вот и впарь им, что надо на этом толковище. Объясни, что нечего хернёй заниматься, надо дело общее делать. По понятиям жить надо, а не на одних себя одеяло тянуть. В одной лодке сидим, нельзя её качать. Западло крысятничать! Ведь ежели что, всех нас на перо поставят, на масть смотреть не будут. За одно нам быть надо – конкретно и ясно втолковывал по дороге Пал Палыч.

Перед зданием, где проходил форум “демократы в поддержку президента” бродили, хлюпая мерзкой растаявшей жижей, стайки пикетирующих мероприятие демшизоидов. Пока мерсидес медленно пробирался через их беспорядочные и возбуждённые толпы, Толик с отвращением рассматривал ещё совсем недавно своих но уже бесконечно бывших соратников. Сразу было видно – маргиналы. И как он только с такими отбросами мог связаться!?

То там то здесь бродили, как сомнамбулы, неряшливые стайки обкуренного и обколотого молодняка неопределённого пола. Антифа вылезла поддержать демократию. К ним пытались, поплотней прижаться грустные и одинокие, не то оставшиеся без средств, не то потравленные спидом, потёртые жизнью педерасты. Вышедшие в тираж, густо крашенные трансвеститы возбуждённо общались, сбившись в маленькие группки. Но основную массу пикетчиков составляли “демократические низы”. Трясли плакатами какие-то полусумасшедшие провинциальные старпёры - самоучки, все как один, очкастые и бородатые, в дерюгах, купленных, наверное, ещё при Брежневе.

В общем, было как всегда.

-Где же они столько убогих набрали? – искренне удивлялся Толик, рассматривая из окна мерсидеса шныряющих туда – сюда, как голодные тараканы, многочисленных неопрятных стариканов.

-А может быть, это по вокзалам бомжей наскребли? А что, за шкалик вполне сбегутся. Только кличь брось. И дёшево и явно “народные массы”. Не то, что плюшевые и показушные “ветераны” у “идущих вместе”. Сразу Русью пахнет. Правдой жизни. Надо будет у Гноймана поинтересоваться – подумал, было, заинтригованный, Толик.

Никого из лидеров, за исключением маргинальной Леры Новодворкиной Рыжий Толик не увидел. Лера, заметив толиков мерсидес, бросилась к нему с диким и счастливым визгом.

Наверное, если бы не шумоизоляция и толстые бронированные стёкла, то от этого визга можно было вполне получить что-то вроде инсульта. Видимо, демократка окончательно и бесповоротно отморозила себе последнее в этом “пикете”.

С отвращением Толик смотрел сквозь затемнённое стекло на, ломящуюся к нему возбуждённую вырожденку, как всегда обклеенную каким-то совершенно идиотским плакатом. Что-то вроде: «Вставай страна огромная … с гэбисткой силой тёмною …». Лера, прижавшись к стеклу, радостно лыбилась, и изо всех сил колотила варежкой в окно. Наверное, очень хотела, чтобы её пустили погреться.

-Уж не вообразила ли выжившая из ума старая жаба, что я, её пикет поддержать приехал? - пробурчал Толик и приказал прибавить ходу.

Однако старая кляча, несмотря на крайнюю степень ожирения, довольно долго бежала за его мерсидесом, размахивая своими короткими и толстыми клешнями. Наверное, пыталась таким образом привлечь внимания. Видно думала, что Толик её просто не видит. Наконец она отстала, подскользнувшись и, упав в холодную лужу. Лишь только когда она с трудом выползла из неё, демократка сообразила, наблюдая удаляющейся мерсидес, что Толик едет на форум, и завыла, так громко, что Толик услышал её даже сквозь превосходную шумоизоляцию своего лимузина.

-Анатолий Борисович, и вы туда же!? А как же демократия!? Мечта!? Свобода? Борьба с тиранией!? И вас запугал и подчинил бледный сатрап!? А я в вас так верила! Так верила! Позор!

Но Толик уже входил в шикарный холл.

Его ослепили вспышки софитов. Толик довольно улыбался. Внимание прессы и знаки благосклонности от власти, было, пожалуй, единственное, что его ещё возбуждало. Он наполнялся радостью и энергией, слыша нервные крики журналюг:

-В сорочке! В одной сорочке! Как смело! Без галстука! Как истинный демократ! Какой ход! Вот пиар, так пиар! Будет дивная картинка! Камеру, камеру, дайте крупный план…

Скоро он оказался в президиуме. Почти все члены комитета 08 уже там сидели и по очереди клялись в верности гаранту и приветствовали укрепление его вертикали. Сейчас была очередь Глейбы Падловского, который долго и заумно что-то таинственно вещал о затаившейся гадине революции, и, следовательно, о необходимости контрреволюции, и о том, что наивные демократы не представляют всей опасности, и что своими комитетами они могут спровоцировать такое…

Однако Толик заметил, что нет вдохновения у Глейбы, одна заумь, как всегда. Словно грязная рябь бензина на поверхности старой лужи. Нет искры, нет! А без искры …Да и не говорил ничего толком Глейба, всё намекал на что-то, пугал, как всегда за пеленой зауми пытаясь скрыть отсутствие мысли.

Пал Палыч сел в первом ряду, прямо напротив президиума. Для него там было заготовлено место. Вокруг него сидели такие же, как и он, все на одно лицо, словно из одного детдома “кураторы”. Они внимательно следили за выступлением своих “подопечных” на сцене. Пал Палыч сразу привлёк внимание своих сослуживцев своим новым пиджаком. Его друганы восхищённо цокали языками, щупали ткань, с восторгом гладили подкладку из нежнейшего натурального шёлка. Пал Палыч был явно доволен таким к себе вниманием, весь светился радостью, и даже послал пару нежных взглядов Толику, отчего тот неожиданно наполнился таким восторгом, таким восторгом, что решил, что он непременно выступит ярко, вдохновлённо, не так как этот заумствовавшейся политтехнолог.

После Глейбы была очередь Егора Гавнодара, и он, чмокая и присасывая, затянул свою любимую песню о том, что русских ещё очень много, а так как у страны не будет будущего если она будет страной русских, то надо долю русских уменьшать, а это невозможно без сильной центральной власти и жёсткой президентской вертикали …

В отличие от глейбовой зауми было всё логично и понятно. Сразу видно - великий ум! Но, опять без вдохновения. Не было драйва! На одно слово три чмока и минута сопения!

-Вот откуда, наверное, и пошло выражение: “обсасывать проблему” - подумал, было, Толик. - Нет не трибун!

Который раз Толик убедился, что не надо Егорку дёргать, пусть себе в кабинете сидит, концепции сочиняет, нечего его на трибуны таскать, позорище одно.

Кроме того Толик сразу заметил кто теперь Егоркин куратор. Это был плюгавый и невзрачный мужичонка, сидевший через одно место от Пал Палыча. Дело в том, что как только Егорка начал чмокать, то он сразу же прекратил благоговейно ощупывать и гладить подкладку бывшего толикового пиджака и стал внимательно и напряжённо слушать Егоркино сопение. Даже беззвучно шевеля губами, словно проговаривая про себя каждый чмок и каждое слово выступления своего подопечного.

Толик с интересом наблюдал за кураторами, понимая, что сидящие рядом с ним в президиуме “политики”, теперь так, фуфло, списанный материал, дурилки для быдла. И если он хочет в ближайшей перспективе остаться на плаву, то надо налаживать рабочие и дружеские отношения с простыми и незатейливыми ребятами из первого ряда.

Следующим выполз Григорий Гавлинский. Этот пьеро понёс уже совершеннейшую ахинею. То ли симулировал сумасшествие, то ли на самом деле был у него очередной приступ шизухи.

-А что, если с ним теми же методами возобновляли сотрудничество что и со мной, то вполне возможно, что не выдержала его слабенькая головушка. И так всё время на честном слове, а тут такой прессинг! Одно слово – жертва карательной психиатрии. Ну да ладно, дадут в новостях картинку как он, дёргая непропорциональной головой, раскрывает свой кривенький ротик, кося в разные стороны глазками, и то хлеб. Хоть так отметится, болезный – хмыкнул про себя Толик.

Следующим был сам Рыжий Толик.

Пал Палыч сразу стал серьёзным, перестал хвастать перед сослуживцами содержимым карманов толикового пиджака, и внимательно и строго уставился на своего протеже.

Толик начал громко и агрессивно. И сразу он радостно отметил про себя: Драйв! Драйв пошёл! Есть драйв!

-Вопрос, который мы должны решить сегодня, это окончательный вопрос о власти! Или мы сегодня окончательно решим этот вопрос, или окончательно решат нас! Да именно так! Мы слишком расслабились, разнежились, уверовали в свою непогрешимость и оторвались от реальности. А реальность проста и вульгарна – мы стоим на краю гибели. Мы перестали понимать страну, мы не представляем, что творится в глубине этой огромной массы. А сопротивление и угроза кровавого реванша по мере построения постиндустриального общества только нарастает. Не надо убаюкивать себя, что в прошлом нам удалось избежать серьёзных эксцессов. Мы не уничтожили угрозу, а лишь отодвинули её в будущее. Отчуждение и ненависть к нам только возрастает и требует выхода. Подросло новое поколение, мечтающее о мести за “якобы обманутых родителей”. Да нам удалось нейтрализовать одно поколение краснокоричневых, но выросло новое. Ещё более агрессивное, наглое и молодое. А, следовательно, должна возрастать и борьба с краснокоричневыми. Должен возрастать и расширяться государственный аппарат подавления краснокоричневой сволочи. Но мы игнорируем эти простые и объективные законы построения либерализма. И дошли до такого состояния, когда сами отталкиваем, то, что может быть нашим единственным спасением – твёрдую и жёсткую Государственную Власть. Лишь только твёрдая, жёсткая, даже жестокая государственная власть может сохранить все те завоевания демократии, за которые мы боролись все годы реформ. И поэтому я провозглашаю: Да здравствует властная вертикаль! Больше властной вертикали! Пусть она будет выше, крепче и шире! Всё сделаем ради её укрепления, всё что можем, отдадим государственному аппарату, так как только он может защитить нас и сохранить наши завоевания на данном этапе построения либеральной демократии!

Зал ответил овациями. Хлопали не только шустрые кураторы из первого ряда, но, даже, зашевелилась и студенистая протоплазма в глубине зала. Вряд ли носители целлюлита из партии “Единого медведя”, которые в основной массе и заполняли зал, что-либо поняли из того, о чём говорил Толик. Но драйв они определённо почувствовали, так как их крайне чувствительные жировые складки слегка завибрировали от колебаний воздушной среды, и вся эта колтыхающейся масса склизкого и прогорклого жира медленно и, пока ещё неуверенно, стала разворачиваться и тянуться по направлению к новому источнику энергии.

Но странно, вместе с ощущением триумфа, в Толике резко и беспричинно возникло чувство какого-то странного беспокойства, словно что-то должно было произойти, чего он никак не должен был упустить. Такого с ним раньше никогда не было. Это чувство явственно росло, порождая в нём неведомую ранее тоску и неуверенность. Словно он стоял на пороге чего очень важного и страшного. Какого-то нового знания, или прозрения, после которого неизбежна встреча с неведомым.

Тут в проходе появилась Хамканада. Её галантно, но твёрдо, вёл под ручку очередной молодчик. Хамканада вела себя как-то дёргано, нервно. Как-то сконфуженно косилась, всё время как-то судорожно оправляла свою мятую юбку. Скоро она оказалась в президиуме рядом с Рыжим Толиком.

Молодой хлыщ, который её привёл, уселся вместе с другими кураторами, и тут же среди них возникло какое-то весёлое обсуждение. Все настолько увлеклись тем, что говорил хамкамадовский куратор, что даже позабыли о предыдущем хите, в виде толикового пиджака. Им было весело. Они смеялись и как-то часто и двусмысленно поглядывали на Хамканаду.

Хамканаду эти сальные взгляды смущали. Она краснела, сопела и ёрзала. Наконец ей дали слово.

-Мы тоже за народ вмести с властью. Мы всегда готовы дать … весь свой опыт. У нас богатый опыт … всё ж таки столько лет мы этим занимались … реформами. Но и … власть пусть к нам с уважением относится. А не так как … вот бывает. Насилие не должно быть. Мы тоже люди. Если нас попросить вежливо, то мы всегда готовы … поучаствовать … в … проектах …

Кураторы, не в силах больше сдержаться, прыснули здоровым смехом молодых, не отягощенных излишней рефлексией, организмов. Хамканада же уже просто визжала в истерике:

-Мы за то чтобы только по согласию … то есть с нами согласовывали что будут …с нами … совместные проекты мы готовы … но совместно, значит, по согласию … нужен диалог власти и гражданского общества … мы готовы обсуждать и всегда согласны … только нужно с уважением … а не так как давай и всё … а не то …а как же наш выбор? … Как же наш выбор? … мы тоже имеем право на выбор … мы за наш выбор … чтоб наш выбор тоже учитывался …

Толик уже не слушал этот бред. То, что он предчувствовал и страшился, уже пришло к нему. Резко и неожиданно его словно потряс удар мощного тока. Это был удар прозрения. И то, что ему открылось, потрясло его больше чем тот случай у доски перед всем классом в далёком детстве. Он просто вспомнил. Ясно и чётко. Он вспомнил всё! Он вспомнил, что всё это уже с ним было. Было точно так же как и сейчас, всё до мельчайшей подробности.

Толик сидел оглушённый и потрясённый. Разворачивающееся перед ним действо, уже совсем не интересовало его. Ни кривляния кающихся демократов, ни злорадный смех и самодовольное бахвальство “кураторов”, в которых явно чувствовались ужимки ещё вчера, мелкой и “конкретной” дворовой шпаны, ни подобострастное ритмическое подрагивание целлюлитной протоплазмы (особенно когда ОНО хлопало и кивало в знак одобрения) не трогали его. Словно между ним и тем, что принято называть реальностью возник некий непреодолимый барьер, и всё что разворачивалось сейчас перед ним, было настолько мелко и несущественно, что не стоило и грамма внимания. Словно это был давно знакомый и изрядно надоевший старый фильм, который его, зачем-то, заставляют смотреть ещё раз, или как если бы ему ещё раз зачем-то пересказывали давно произошедший с ним случай. Так как, то, что было с ним теперь, он уже пережил. И всё то, что с ним происходило СЕЙЧАС, уже всё не имело никакого значения, так как всё это уже с ним было ТОГДА.

И самое главное заключалось в том, что тогда, всё это было с ним во сне.

И поэтому для него, вдруг, все эти мельтешения и кривляния, называемые реальной жизнью, вся эта суета, которой он ещё мгновение назад был предан, и отдавал полностью всего себя, стали всего лишь ничего не значащими тенями, эфемерными, лишёнными плоти проекциями чего-то неведомого, неизвестного и невероятного, тайна существования которого, ему внезапно и неизвестно зачем, была зримо и недвусмысленно явлена.

И это неизведанное сразу стало для него удивительно притягательным. Как будто перед ним разверзлась чудовищная бездна, неумолимо и непреодолимо втягивающая его в себя. И не было никаких сил, да и желания, противостоять этому странному влечению в неизвестность. Наоборот, ощущение этой, едва лишь легко коснувшейся его, страшной и непонятной силы, наполняло его истомой и слабостью в предчувствие восторга. Было страшно и томительно, как в далёком детстве перед первым свиданием, и уже одно это было чудесным, так как давно он уже, полностью засохший и заскорузлый в своём высокомерии, не испытывал этого, давно забытого им чувства томительного ожидания неизбежной встречи с новым.

С тем, что навсегда сделает его другим.

ГЛАВА 4. ДВЕ ДЕМОКРАТКИ.

На обратном пути толп пикетчиков уже не было. Остались только неровные горы пёстрого мусора, по которым, засыпая их, струилась холодная позёмка. То ли разогнали, то ли сами замёрзли и разбрелись бухать и колоться по подвалам и подворотням. Стояла лишь какая-то одинокая снежная баба, в которую был воткнут плакат.

-Вот, подлецы! Вот ведь, голь на выдумки хитра! Сами не хотят протестовать, так снеговика слепили. Ха-ха-ха! Давай к нему - скомандовал Пал Палыч.

Когда мерсидес поравнялся с изваянием, и Толик опустил стекло, чтобы получше рассмотреть творчество демократических низов, то он с ужасом обнаружил, что это стоит, покрытая толстым слоем инеея, сама госпожа Новодворкина.

-Валерия Ильинична, вы в порядке? Может кофе вам дать горячий? У меня в машине встроенный комбайн есть, сейчас быстро сварим …

Договорить Толик не успел, снежная баба спазматически дёрнулась, над нёй появилось слабое облачко пара, и в Толика полетела смачная, долго копившаяся, простудная харкотина.

Мерсидес резко взял с места. Но всё ж таки несколько раз ударить лимузин своим плакатом фурия демократии успела. На этот раз она ничего не кричала, видно в горле всё перемёрзло.

-Добрый ты, рыжий, - промолвил Пал Палыч, смотря в заднее стекло на удаляющуюся Новодворкину, - Зачем стекло опускал? Посмотрели бы и уехали. А если теракт? Что, мне потом за тебя отвечать? Ты такие штучки брось.

-Простите Пал Палыч, - оправдывался Толик, брегливо вытирая обильную харкотину влажной дезинфецирующей салфеткой, - не ожидал. Какая, однако, неистовость! А ведь ещё вчера были почти друзьями.

-Да, вот так и распадаются политические союзы. Кто-то с плакатиком остаётся мёрзнуть, а кто-то в мерсидесе уезжает. Правда жизни, епить … – философски заметил Пал Палыч.

Толик повернулся и посмотрел назад. Как бы навсегда прощаясь со своим демократическим прошлым.

Начиналась пурга. На огромном заснеженном поле, усеянном разнообразным мусором, оставшимся от митингующих демократов, пивных банок, рваных пакетов от чипсов, водочных бутылок, использованных шприцов, рваных презервативов, каких-то не то окровавленных, не то изгаженных фекалиями бумажных обрывков, стоял одинокий снеговик с уже сломанным плакатом. Ветер безжалостно трепал обрывки картона и ватмана. Что было написано на рваных лохмотьях, уже было не прочитать. Безжалостная судьба и слепая стихия навсегда стёрли начертанные там слова. Но было ясно, что было написано что-то прекрасное, возвышенное, проклятье тирании, призыв к свободе…

Да, воистину, замёрзшая Лера, превратившаяся в сосульку, с обрывками плаката на сломанной палке в руках, стоящая посреди заметаемой пургой свалки – именно таким должен быть отечественный вариант статуи отвергнутой свободы.

-Какая грустная аллегория. Вот она судьба демократии в этой холодной стране. Ничто не вечно на этой бесконечной равнине, только лёд, безжалостная пурга и снег – вздохнул он.

Пока он ностальгировал, созерцая печальной образ того, во что выродились шумные митинги на Пушке конца восьмидесятых, зазвонил телефон. Пал Палыч нажал на кнопку громкой связи.

-У нас друг от друга секретов быть не должно – объяснил он.

-Паш, ты? – раздался бодрый голос в салоне.

-А, Кеша, привет. Ну, как там, хи-хи-хи, подопечная?

-Да замучила. Требует продолжения сеанса.

-Ну, так давай, покажи класс.

-Ой, да уже надоела доска косорылая. Сколько же можно!

-Ну, брат, служба. Ты её с сзади, а перед собой плакатик вешай, или порнуху по телеку. Нас же учили.

-Да нет, ты не понял, ей другое надо, чтобы её садировали.

-Ну, так свяжи и выпори. Делов то!

-Экий, ты, Паша, отсталый. Она же высокоразвитая личность! Ей нужно целые пантомимы разыгрывать. Представления корчить.

-Это как? – в голосе Паши послышались нотки недоумения.

-Она на самураях помешана. Требует, чтобы я самурая изображал. Зов крови, бл@ть! Типа я, самурай, её взял в плен и пытаю.

-Да, друган, интересное у тебя кино. Ну, ты же по пыткам всегда отлично имел. Вот как подфартило! Как будто знали! Хи-хи-хи …

-Тебе бы только над другом похихикать! Ей же надо чтоб там на всяких дыбах, да сложным образом подвешивать. Всё надо правильно делать. Чтобы было всё достоверно. Иначе она не возбудится. Реквизит, знаешь, какой сложный! Дорогой. Импортный. Блестит всё. Страшно даже подступиться. Не то, что у нас, два провода и ржавый таз с водой.

-Ну, ничего держись. Родина послала, надо сдюжить.

-В общем, так, друган, давай ко мне на подмогу.

-Да что я там не видел. У меня на эту старуху косую не встанет.

-Да ей это и не надо. Если её как следует отсадировать, то потом достаточно на пропеллер посадить и все дела.

-Постой что за пропеллер? Ширево что ль?

-Да нет агрегат такой. Там над мохнатым велосипедным колесом сиденье с прорезью, так что при вращении колеса щетина ей, сам понимаешь что, трёт и она кончает.

-Так я то зачем нужен? Колесо крутить?

-Да нет. Педали она сама крутит. Только перед этим ей надо в образ войти. Ну, типа напали самураи, свободы лишили, разрушили всё, выпороли … Одним словом: Спалил фашист родную хату. Будешь вместе со мной антураж создавать.

-Это самурая играть?

-Или самурая, или фашиста, что в бошку ей стукнет.

-Слушай, да это же чёрти что, мы перед ней самураев изображать, а она на пропеллер и всё. Бред какой-то. Конечно один раз, по дружбе помочь можно, но, Кешь, ты только не обижайся, не интересно мне таким сексом со старой извращенкой заниматься.

-Пашка, не ссы. Там молодые демократки будут. Её соратницы. Будешь их трахать, пока она на пропеллере будет сидеть.

-Это как?

-В общем, она придумала такую пантомиму. Она содержательница притона. Где-то в Китае тридцатых годов. Тут начинается война. Самураи-фашисты захватывают притон, её садируют, а молодых шлюшек грязно имеют.

-А девки откуда?

-Да молодые демократки - феминистки. Она их сагитировала. Они там все с тараканами. Мечтают быть жертвами грубого насилия. Вроде, ещё трое наших подписались. Только бы не соскочили. Двоим, корешь, нам трудно будет. Эти демократки, если их выпороть, такие злющие! Даже виагра не поможет. Тут только числом брать надо. Выручай! Подъедешь?

-Клиента только домой доставлю, и к тебе.

Рыжий Толик рассеяно слушал этот диалог. Удивительно, он так долго был знаком с госпожой Муцуомовной, а ничего такого о ней не знал! Да, профессионалы эти ребята. Быстро колят.

Но это совсем его не интересовало сейчас. Он весь был сосредоточен на своём недавнем открытии. Он никогда не верил в возможность такого. Но сейчас он зримо и ясно убедился в возможности ясновидения и вещих снов. Ещё и ещё раз, вспоминая тот, давний сон, и сравнивая со всем тем, что только что произошло с ним на этом форуме, он снова и снова убеждался, что тогда, во сне всё было в точности так, как сегодня наяву. Он снова и снова, прокручивал в памяти обрывистые воспоминая смутных образов сна, боясь вспугнуть возникающую в его душе смутную надёжду. Пока ещё совсем эфемерную надежду. И с каждым мгновением он всё больше наполнялся восторгом, так как что-то подсказывало ему, что если это действительно так, и сон может быть настолько вещим, то это открывает ему какие-то новые горизонты и возможности. Пока ещё совершенно не ясно какие, но он уже был полностью во власти этих, непонятных, неопределённых, но чем-то неуловимо манящих и согревающих его новых надежд.

Он вспомнил, при каких обстоятельствах он увидел этот сон. Этот сон пришёл к нему в салоне госпожи Зары. Туда ему рекомендовал зайти Егор. Подлечить нервы. Они очень расшалились в период дефолта. Он был там один раз. Только один раз. Так как после первого же сеанса нервы сразу пришли в норму. Ему просто дали выпить какую-то гадость, и он заснул. И проснулся спокойным и умиротворённым. И когда он спал, он видел сон. Сон, который оказался вещим. Сон, который через несколько лет, сегодня, стал явью!

-Ну что, рыжий, теперь домой, а то я, как ты слышал, по делам спешу – прервал его размышления его новый не то наперсник, не то конвоир.

-Пал Палыч, день сегодня был тяжёлый. Сначала ваш визит, потом форум, затем эта Новодворкина, будь она не ладна. Мне бы восстановительную процедуру пройти, нервишки подлечить.

-Так тебя в больничку что ли оттаранить?

-Да ну их эскулапов. Что они могут? Только анализы брать. Мне бы к госпоже Заре.

-К шлюхам что ль? Ну, ты, рыжий, кремень. Правильный мужик. Так и надо! Слушай! А давай с нами к косорылой, там же, ты слышал, молодые шлюшки будут, там каждый хер сегодня будет на боевом счету!

-Да нет, Пал Палыч, вы не поняли. Она что-то вроде ведьмы, или гипнотизерши. Она успокаивает и возвращает сон.

Видно на слове “сон” Толик как-то выдал себя. Наверное, ему на доли секунды изменила выдержка, дрогнул голос, и Пал Палыч что-то почувствовал. Он внимательно, с подозрением, посмотрел на него, и задумался. Потом достал телефон и стал звонить.

-Пробейте салон госпожи Зары. Да, что-то вроде мистики. Сновидения там какие-то. Чем занимается? Есть ли наблюдение? Не опасно ли? Да, мой клиент, хочет туда подъехать.

Через пару минут пришёл ответ. Пал Палыч его внимательно выслушал.

-Ну, рыжий, дали добро. Вроде место надёжное, среди политбомонда модное. Там мы даже пост наблюдения установили. Сейчас тебя туда отвезу, и до завтра. А то ты сегодня, действительно, взволнованным был. Пошаливают то нервишки? Вроде взрослая девочка, а перед каждым трахом краснеешь как пионерка! Что, за такой талант клиенты дополнительно платят?– хихикнул он и ласково ткнул кулаком, начавшего уже было опять краснеть, Рыжего Толика в щёку.

ГЛАВА 9. ТОЛИК В БАНКЕ.

Мерсидес нес Толика, разгоняя воем сирены и блеском мигалок зазевавшихся лохов. Толик ехал к Алхимику. Алхимик оказался прав. Толика измучил кошмар. Но главное было не содержимое кошмара, главное были последствия.

Толик покрылся отвратительными язвами. Многочисленные язвы имели круглую форму и были неестественно красными. Так, что Толик, под костюмом, был теперь, на самым деле, красным. И при этом постоянно. Этой чудовищной сыпью было покрыто всё его тело, кроме лица. Но врачи не дали ему гарантию, что раздражение не поднимется выше.

-Удивительный случай – бубнил старый профессор дерматолог. – На моей практике, он первый. Это явно не инфекционного характера? Но что же тогда является причиной такого мощного воспаления? Псориаз? Но, ведь у вас к нему вроде не было предпосылок? Да и потом такая площадь поражения. Говорите вы легли с чистой кожей, а проснулись весь в этой сыпи? Нет, на псориаз не похоже. Может экзема? Но такая скорость процесса? Так стремительно выступать могут только стигматы. У вас были какие-нибудь резкие нервные потрясения?

И у него взяли кучу анализов, посоветовали носить бактерицидное бельё, и бинтовать руки.

Но Толик уже знал причину своего недуга. Этой причиной был чудовищный кошмар, который терзал его этой ночью.

Кошмар, в котором Толик сидел в банке.

Толик вздрогнул, и весь мелко задрожал, когда вспомнил, пригрезившейся ему, ужас.

Это действительно было чудовищно. Он и все его соратники либералы сидели голые в огромных стеклянных аквариумах. Эти аквариумы, заполненные разъедающей плоть кислотой, стояли в ГУМе. Вместо магазинов и лавок, были эти аквариумы. Во всех его протяжных галереях сквозь стекло бывших витрин, были видны, напоминающие огромных жаб, сидящие и плавающие либералы. Были эти аквариумы разных размеров. Иногда небольшие, для одного экземпляра, как для Толика, или, огромные, где в мутных, поросших водорослями глубинах, помещались многие десятки демократов.

Во всех его протяжных галереях, прижавшись к стеклу бывших витрин или, наоборот, затаясь от нескромных глаз в мутной глубине, были видны с тоской смотрящие на прохожих водоплавающие либералы

Аквариумы были полностью заполнены кислотой, но была подобрана такая концентрация, что в ней можно было находится, но она, тем не менее, разъедала плоть, так что все жители аквариумов были изуродованы страшными, зудящими язвами, которые они постоянно чесали.

Для дыхания, в аквариумы были опущены трубки, по которым подавался воздух. Видные либералы, у которых был индивидуальный аквариум, такие как Толик, постоянно держали эту трубку во рту, и упорно чесались, в тщетных надеждах унять неистовый зуд.

В больших аквариумах, ясное дело, дыхательных сосков сразу на всех не хватало, и томящиеся там либералы были вынуждены меняться у источников воздуха. Так что там происходило вечное движение, вода бурлила. Либералы крутились у дыхательных сосков. Глотнул воздух, и отплыл, дожидаться, когда опять подойдёт очередь. Вследствие этого жизнь там была более интересной, так как случались скандалы и подтасовки, а иногда и сдыхал кто-нибудь, не дождавшись, глотка кислорода, и нахлебавшись кислой водички.

Питательная смесь подавалась, два раза в день, через эти же трубки. Специальных мест для испражнений не было, так что жидкость, в которой плавали либералы, была несколько мутноватой. То, что жидкость была мутноватой, и на дне аквариумов скапливались слизистые отложения, было в некоторой степени полезно, так как в этой тине можно было прятаться от нескромных глаз.

Все находящиеся в аквариумах были подсудимыми на грандиозном революционном трибунале.

Трудовой народ публично судил поверженную контрреволюционную, либеральную гниду. Каждый пролетарий мог совершенно свободно прийти на этот трибунал и воочию увидеть врагов народа, выставленных на всеобщее обозрения в этих, как это называлось, сосудах правосудия. Их мерзкий, нечеловеческий облик.

Посасывая воздух из трубки, почёсывая то там то здесь зудящие тело, Толик с безразличием наблюдал за идущими на трибунал пролетариями и представителями прессы. Он не прятался в “тине” как некоторые, которые всплывали из неё лишь затем, чтобы насосать новую порцию кислорода. Он настолько стал безразличен к происходящему вовне, что даже уже перестал делать жест приветствия, когда его фотографировали. Лишь пускал пузыри и чесался, выпучив покрасневшие глаза, и полностью уйдя в себя.

Он думал только об одном: Как же это всё могло так случится? Ведь то, что произошло, было просто невероятно, совершенно невероятно? Всё же предусмотрели, всё просчитали, не один раз проверили, … а вот все оказались в “банках”.

А началось то всё с того, что решили совсем додавить комуняк. Так сказать: Зюга своё дело сделал, Зюга может уходить.

За этим Зюгой заслуги были большие. Хороший был артист. Дурачил быдло по первому разряду. Не дал Зюга, когда быдло рвало и метало, смести либеральную власть. Заговорил, замотал, загонял по бесконечным “выборам”. Они, дураки, за него голосуют, голосуют, ему какую надо, конечно по договорённости, цифирку напишут, и он в думе. В оппозиции. Ну, не набрал голосов. Надо ждать следующих выборов, това-а-арищи! Мы на них точно победи-и-им! Потому что за эти годы всем станет ясна антинародная-я-я сущность режи-и-има! Хи-хи-хи!

Хорошо работал, артистично. И кому только в голову пришло его совсем убрать?

А всё от жадности. Решили “медведи”: Зачем Зюге места в думе выделять, если за каждое место депутата можно по несколько сот тон баксов срубить?

В принципе логично. Вполне либеральный подход. Место депутата стоит денег. Больших денег. Значит, это товар. А при либеральной экономике товар должен продаваться, а Зюга хотел получать его бесплатно, за так. Мол, за него голосуют. Кто голосует? Давно уже всё имитация! Или деньги плати, или деньги копи, если не хватает. Теперь полная монетаризация всего. Понимать надо!

Нет, ему, конечно, предлагали на первых порах скидку. Учитывая старые заслуги. Но он упёрся, хочу бесплатно и всё! Потому что я коммунист. Да, как же, для него персонально социализм сейчас введём. Совсем обнаглел. Решили его проучить. И … не пустили в думу. Верней его и небольшую кучку пустили, совсем отлучить от кормушки, всё ж таки, побоялись, но о никакой фракции уже речи быть и не могло.

Именно это событие и явилось толчком, приведшим к катастрофе.

Комуняки взвыли от боли. Отлучение от думского буфета было для них пострашней краха СССР. Тут же стали созывать внеочередной съезд. На этот раз вопли об антинародном режиме и голодающем народе были вполне искренними. С отлучением от думы перед ними зримо, впервые за долгие годы, замаячила смерть от бескормицы.

Съезд заседал и заседал, срок аренды зала уже подходил к концу, а никакого внятного решения выработать не мог. Ведь на этот раз спазматически сжимающиеся желудки, от страха вскоре остаться пустыми, требовали настоящего решения проблемы, а не дежурных фраз про борьбу за счастье народа. Владельцы зала уже отключили свет, намекая, что пора бы очистить помещение.

Комуняки запалили факелы сделанные из бумаг материалов съезда и списков присутствующих. И запели интернационал, в надежде, что на их пение отзовутся вечно живые классики и вразумят их верных последователей.

Когда они пели интернационал раз, наверное, шестнадцатый, в зал вошли братки, и чисто конкретно заявили, что надо покидать помещение, так как уже пришли декораторы готовить зал к выступлению театра стриптиза. Что деньги уже девочкам заплачены, афиши расклеены, билеты проданы, и посему может быть выставлена конкретная неустойка, а то и на счётчик главного пахана, то есть Зюгу, поставят.

Зюга сразу всё понял, и стал вместе с членами президиума двигаться к выходу. Но ему преградили путь массы простых депутатов с горящими факелами в руках.

-Неужели и сейчас стерпим?! Доколе! Совсем буржуи обнаглели! Ничего у них нет святого! Да здравствует пролетарская революция! – взревели товарищи и бросились на братков.

Натурально началась свалка. Братки, естественно, товарищам революционерам надавали по первое число, и выкинули их всех прочь. Но факела во время потасовки попадали. Начался пожар. Концертный зал сгорел.

Но это был не обычный для Москвы пожар. Это запылал огонь пролетарской революции.

Возбуждённые, и ещё не отошедшие от недавней взбучки, бродящие нестройными толпами перед концертным залом, депутаты пришли в совершеннейшее неистовство, глядя на горящие здание.

-Так и надо! Вперёд на Кремль! Мы на горе всем буржуем мировой пожар раздуем! – завопили они, и с пением интернационала нестройными рядами потянулись в сторону Красной площади.

Зюга, как мог, старался взять контроль над ситуацией. Первые его попытки, когда он бегал перед толпой, размахивая руками, и убеждая, что съезд уже закончил свою работу и надо расходится по ячейкам, чтобы довести до партийных масс его решения, не принесли никакого успеха. Обезумевшие делегаты восприняли только то, что что-то надо донести до партийных масс, и тут же стали звонить всем своим камрадам и призывать всех идти вмести с ними на Кремль. Толпа, вследствие этого, стала стремительно увеличиваться.

Как только Зюга понял, что ситуация выходит из под контроля, он тут же созвонился с кремлёвской администрацией, и всё доложил. Ему приказали, возглавить шествие и попытаться ограничиться митингом у мавзолея.

Зюга так и сделал. Вместо штурма Кремля повел, разбухшую по пути просто до невозможных размеров, толпу к лежащему на Красной площади мертвяку.

Залез на мавзолей и долго что-то втирал, в надежде, что люди замёрзнут и разойдутся. Толпа не расходилась. Толпа росла. Наконец, когда уже светало светать, вконец обезумившие товарищи взвопили:

-Ленин, Ленин, Ленин …

Было совсем уже не понятно, что же они конкретно требуют: пустить в мавзолей посмотреть Ленина, вынести Ленина из мавзолея, или, чтобы вечно живой Ленин, который, как известно, живее всех живых, сам вышел из мавзолея.

После консультаций с кремлёвской администрацией было решено вынести Ленина из мавзолея, и понести его прочь от Кремля, увлекая возбуждённые за собой толпы куда подальше.

Процессию возглавил, естественно, сам Зюга. Толпа потянулась от Кремля. По привычке Зюга повернул к Думе. Сделал он это совершенно неосознанно, просто инстинктивно тянуло его к своему кабинету, где можно было поспать на диванчике после этого безумного съезда, и восстановить в буфете сгоревшие от нервотрёпки жировые клетки.

Это имело фатальные последствия.

Проходя мимо здания думы, толпа взвыла:

-Ленина в думу! Ленин наш кандидат! Если бы Ленин возглавлял федеральный список, то мы бы победили!

Видно сказывался комплекс проигрыша на думских выборах, в результате которого и начались все эти волнения.

В думу так в думу. Зюга не возражал. Он, было, подумал, что это прекрасное решение проблемы. Оттаранят Ильича в какую-нибудь подсобку. Пусть там пока полежит. Он поспит в своём кабинете, позавтракает в буфете, а к тому времени всё успокоится и вернётся на круги своя, а Ленин в мавзолей. Ну, право, не таскать же его по всему городу? Час ранний, есть ещё время вздремнуть перед сессией.

Так Ленин попал в думу.

Когда Зюга проснулся, было время идти на пленарное заседание. Выйдя из своего кабинета, он поразился обилию возбуждённого народа в думских коридорах. Чувствуя не ладное, он поспешил в зал заседаний. И там он увидел, что гроб с телом Ленином стоит на столе президиума. Членов президиума не было. Места председателя и его заместителей были свободны. Никто не хотел находится, рядом с мумией. То ли боялись, то ли ещё какие предрассудки.

Депутаты сидели какие-то молчаливые, сжавшиеся. Было полное ощущение что они готовы залезть под столы. Народные избранники вели себя явно не по регламенту, не вопили, не дрались, не плевались, не кусались, не обзывали друг друга всякими обидными словами, словом было их и не узнать. Они тихо сидели, как-то пригнувшись, и лишь шепотом о чём-то шушукались.

То ли присутствие Ильича оказало такое благотворное влияние на думцев, то ли, то, что все проходы были забиты решительно настроенными демонстрантами. Оценив ситуацию, Зюга занял место председателя.

Поставил на голосование вопрос о признание себя председателем Думы. И тут же получил единогласно. Скоро все важные должности заняли его немногочисленные соратники-депутаты. Остались ещё много вакантных мест, так как чтобы их занять просто не было достаточного количества коммунистов-депутатов.

И тут прорвало. Солидные дяди-депутаты, в дорогих костюмах и часах стоящих целое состояние, наперегонки бросились к гробу Ленина и, рыдая, целуя его, стали каяться, просить прощения и молили принять их обратно в коммунисты. При этом большинство из них, даже, доставали припрятанные в потайных карманах старые КПССные партийные билеты. Скоро в думе осталась только одна фракция – коммунистов Зюги.

Через несколько дней, страсти начали, было, успокаиваться. Толпа уже готова была разойтись. Зюга говорил и говорил об антинародном режиме, что теперь он всем им покажет, но надо действовать в рамках закона, что надо работать, разрабатывать законопроекты, тщательно проводить их юридическую экспертизу, шаг за шагом поднимать страну с колен ... Одним словом, последовательно и целеустремлённо Зюга, шаг за шагом, сдавал назад. Зюга делал то, в чём он был величайшим виртуозом, он упорно и целеустремлённо протаскивал самый циничный и трусливый оппортунизм. Вроде он всё правильно говорил, вроде вскипала волна праведного гнева, вроде всё было, так как и надо, и не придерешься по существу, а, по сути, …всё неизбежно разваливалось, и революция последовательно и стремительно вырождалась в очередной гудок неисправного паровоза. Скоро, Зюга, начал было, уже потихоньку намекать, что надо бы и гроб Ленина вернуть обратно в мавзолей. Микроклимат там особый, наблюдения, то да сё. Всё бы могло успокоиться, если бы не влез азиоевреец Тугин.