Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

ГЛАВА 6. СОН В КАБИНЕТЕ УРОДОВ.

Толик почувствовал, как его придавила усталость. Действительно, до чего же мучительный день! Ему нужно было просто полежать, немного расслабится. Умиротворённо он смотрел вверх, чувствуя, как его накрывает волна расслабления.

Глядя снизу вверх Толик, заметил, что с этого ракурса комната выглядела несколько иначе. Во-первых, она расширялась к верху. Во-вторых, его поразила огромная высота стен. Казалось, что он лежит на дне глубокого и широкого колодца, суживающегося к низу. Где-то там наверху виделись очертания накрывающего этот колодец купола, и тёмное пятно гигантского колокола, поблескивающего в первых лучах рассвета, льющиеся через окна подкупольного барабана.

-Скоро он зазвонит – вздрогнув, подумал Толик, и бросил взгляд на стены.

Ему теперь ясно было видно, что, то, что он раньше принимал за стеллажи, были земляными террасами, высотой примерно с пол метра. В стенах этих террас были сделаны не глубокие углубления, где-то полтора метра длиной, с полметра глубиной, и сантиметров тридцать-сорок высотой. Перед каждой такой “кельей” стояла догорающая свеча.

В этих, больше напоминающих норы, “кельях”, кряхтели и стонали, ворочающиеся в коротком, кошмарном забытье, его соратники по демократическому лагерю.

Грудь давила тяжёлая, индивидуальная, верига. Толик, глухо кряхтя, стал вылезать из своей норы. Верига очень мешала, железный ошейник, на котором на короткой цепи висел пудовый крест, больно натирал шею, цепь цеплялась острыми заусенцами за ветхую рясу. Звеня веригою, Толик кое-как выбрался на террасу, и пополз вниз, на дно.

Он и раньше не любил толкаться в толпе во время общей побудке, и предпочитал заранее подползти к выходу. Ну а сейчас, когда он получил долгожданную должность, он обязан был до звука первого колокола уже быть внизу. А, судя по тому, что свечи почти все погасли, и сквозь думку испарений от обитателей этого узилища сверху пробивались первые голубоватые лучи света, колокол должен был зазвонить с минуты на минуту.

Узники спали нервно. Ворочались, скрипели зубами, плакали, стонали. Всё пространство храма, заполнял тревожный и болезненный шорох.

Толик остановился около одной из нор, из которой раздавались тяжкие, полные невыразимого страдания, чмоки.

-Егор, ты как? Жив? – прошептал он, встав перед ней на четвереньки и заглядывая внутрь.

Из норы показался истощённый до крайней степени Егор Гавнодар, давний его соратник.

-Крошечки нет пожевать, брат? Спасителя нашего ради – просипел он плаксиво.

-Да откуда, вечный пост ведь – сокрушённо ответил Толик.

Егор зачмокал тоскливо и безнадёжно и, невыразимо болезненно кряхтя, уполз, с протяжным стоном, обратно в глубь норы.

-Да ещё похудел, видать недолго ему осталось – с грустью подумал Толик.

Дело в том, что Егор худел. Стремительно худел. Терял жир. Непонятно откуда, наверное, эту было обычное для их теперешнего состояния “прозрение”, но Толик, как и Егор, знал, что, потеряв последнюю каплю насосанного им из народа за годы реформ жира, Гавнодар испустит дух.

Собственно смерть была не редкой гостей среди обитателей этого места. То там то здесь Толику попадались “кельи” перед которыми не было догорающего огарка, и вместо стонов оттуда несло зловонием разложения, резким даже по сравнению с общей гнилостной и сырой атмосферой.

На нижней площадке, мутными тенями, уже бродили очнувшиеся послушники. Они, как и Толик, были несколько выше рангом основных обитателей этого богоугодного заведения. Они были послушниками братьев стражей правоверной революции, и им доверялось носить посохи братьев. Несмотря на то, что посохи были крайне тяжёлыми, носить их было всё ж таки легче, чем таскать коллективные вериги.

Наконец послышался скрип раскачиваемого колокольного языка. Плач, стоны, всхлипы, крики, и скрежет зубовный исходящий из многочисленных нор резко усилился. Отворились большие двустворчатые двери и на нижнюю площадку вышли братья стражи правоверной революции. Они встали кругом, и к ним тот час же бросились послушники. Каждый из послушников пал ниц, перед своим наставником.

Толик лобызал, так полагалось по канону, подошвы сапог своего наставника, и просил его, простить свои тяжкие грехи и доверить ношение посоха исправления.

-Так и быть, грешный смердящий пёс, Бог, милостив, и позволяет тебе послужить сегодня во славу его – раздался над ним голос Пал Палыча, теперь брата Павла.

Как только братья, все разом, произнесли эти слова и воткнули рядом с пасшими ниц послушниками свои железные посохи, грянул первый звук колокола.

В ответ ему раздался дикий визг. Выскочив из нор, в низ по террасам посыпались “грешники”, таков был статус основных обитателей узилища.

Но не все, услышав звук колокола, обезумив, в страхе вылетали из своих нор и катились вниз по террасам, многие, наоборот, пытались поглубже забиться внутрь, дрожа и визжа от страха.

Именно для выковыревания таких, и получали Толик, и другие “послушники” эти чудовищные, острые, крючковатые посохи. Подбегая с таким посохом к норе, где затаился очередной “упорствующий во грехе”, Толик тыкал несколько раз внутрь острым концом, а потом вытягивал визжащего грешника, подцепив крюком.

-Что, сволочь демократическая, не хочешь каяться! Просрал демократию, и что, думаешь, что так сойдёт? Небось, когда надо было, не поддержал наш союз правильных сил? А ну вылезай на покаяние! – сладострастно кричал он, стараясь заглушить неистовый гул колокола, и как можно сильней ткнуть очередную жертву, желательно прямо в глаз.

Лишь перед норой Гавнодара он явно мухлевал, тыкал пару раз для проформы и шёл дальше. Но сегодня, в этот момент над ним оказался брат Павел.

-Что же ты, пёс смердящий, грешник непрощаемый, Бога обмануть хочешь? – грозно спросил он.

Толик воткнул, как полагается шест в землю, и пал ниц перед суровым наставником.

-Прости, брат наставник, устал. Устал, сил не хватило. Я замолю грех, замолю. Прикажи, брат наставник, зубами этого грешника вытащу. Только не губи, не губи – зарыдал Рыжий Толик.

Брат Павел выдернул из земли посох, и саданул Толика поперёк хребта. Затем, что есть силы, ткнул посохом в глубь гавнодаркиной норы. Оттуда послышался мерзкий протяжный хрип, и всё затихло. Брат Павел крюком подцепил и вытащил из норы её содержимое.

Егор Гавнодар был мёртв. Удар ему пришёлся прямо в глаз. Сразу видно удар был настоящего профи. С первого раз, и сразу в очко!

-Ну, вот ещё один грешник представился. Славу богу! – удовлетворённо просипел свирепый монах.

-Ну а ты, пёс, не достоин быть послушником, ступай опять в грешники.

-Пал Палыч, не губите. Вспомните, мы же так долго, так долго вместе были. Помните, вы же сами говорили, мы друг без друга … - завыл в отчаянье Толик.

-Какой я тебе, грешник, Пал Палыч? Совсем бес тебя одолел. Получай пёс! – и брат Павел обрушил на хребет Толика лавину ударов. Затем, почти уже бездыханное тело, брезгливо столкнул ногой вниз.

Когда Толик очнулся, ему выдали свечу и нацепили “коллективную веригу”. Грешников строили в ряд, соединяли их ошейники цепью, на которой висело тяжёлое кадило. Скоро скорбная процессия отправилась на богомолье.

Из подземелья, в облаке ладана, потянулась процессия кающихся демократов. Истощённых грешников бросало под тяжестью вериг из стороны в сторону. Паникадилы мотались и раскачивались с чудовищной амплитудой, создавая реальную угрозу зашибить любого неосторожного прохожего. Сильно дымили. Цепи скрипели, заглушая пение псалмов.

По бокам процессии шли братья стражи правоверной революции. Рядом с ним трусили, таща тяжелые посохи, послушники. Братья внимательно следили, чтобы грешники пели псалмы, били поклоны и крестились. Заметив, что кто-нибудь отлынивает, они посылали послушника наказать аспида. Ткнуть ему острым концом посоха в спину.

Толик почувствовал резкую боль в спине. Он обернулся и увидел, что только что ему в спину ткнул посохом Алик Кохер.

-Толик, прости, но сам понимаешь, я эту должность только что получил. Боюсь потерять. Поэтому потерпи, надо мне себя хорошо показать. Ну, ты же понимаешь? Мы же из одной команды – и Алик Кохер саданул Толика ещё несколько раз.

Это он уже мерзко выслуживался. По канону достаточно было ткнуть грешника всего лишь один раз. Но, действительно, Толик понимал – должность. Сам так, когда был на ней, так же делал.

-Да не все могут, как я, идти ради друзей и соратников на такие жертвы! Вот я, пожалел, Гавнодара, эх-х-х! – застонал он, не в силах сдержать приступ жалости к самому себе.

Его захлестнула злоба на своего бывшего соратника. Не на Кохера, на Гавнодара.

-Умел, сволочь, жалость к себе вызывать! Вот, мол, я такой непрактичный, только теоретик далёкий от практики. А всё на меня спихнул. Гад, да от него все мои мучения. Да ещё даже здесь, перед смертью нагадил. Надо было его посохом, посохом, в жирное рыло. В глаз, в глаз, в свинячий глаз! Намутил, втянул в реформу, так получай … - Толика душили рыдания.

Он уже не мог сдержать слёз, от осознания того, что теперь он уже не сможет расквитаться с этой жирной сволочью.

-Что раскаиваешься, рыжий? Понял, какие на тебе грехи тяжкие? – раздался голос брата Павла.

-Терпи, терпи, кайся, будешь так же раскаиваться, орошать земля слезами горьким, то возлюбит тебя Господь. Когда очередной послушник издохнет, замолю за тебя слово, может, опять в послушники возьмём.

-Каюсь, каюсь, брат Павел. Понял, понял какие грехи на мне тяжкие! Нельзя жалеть демократов. Грешники они, нет им спасения. Да я этого Гавнодара… Возьмите в послушники – бился в истерике Рыжий Толик.

Процессия шла по улицам города. Москва сильно изменилась. Например, полностью пропала реклама. Её заменили картины с религиозными сюжетами и обширными цитатами из святого писания, так что Евангелие можно было полностью прочитать, просто гуляя по улицам. Поражало обилие церквей. То там, то здесь высились кресты. Вообще в кресты были превращены, казалось, все фонарные столбы. Мужчины были все бородатые, в косоворотках на выпуск и портах, заправленных в сапоги. За европейское платье можно вполне было получить статус “грешника” и попасть на “покаяние”. Конечно, не такого строгого поста, (вечного поста) как в том богоугодном заведении, где “каялся” Толик. Поражало так же, как обилие церковных лавок, так и размеры некоторых из них. Например, церковная лавка величиной с “Ашан”. (Раньше там действительно располагался этот универмаг.) На перекрёстке стоял автобус с непрозрачными стёклами и надписью на борту: “Передвижная часовня для проверки наличия нательных крестов”. Время от времени два брата стражника приглашали внутрь того или иного прохожего. Вся молодёжь ходила в рясах. Это была обязательная школьная и студенческая униформа. Женщины естественно только в длинных платьях и чёрных платках. К их длинным и широким юбкам жались многочисленные ребятишки, так как все контрацептивы и аборты были строжайше запрещены.

Все продовольственные магазины были закрыты - так как был пост. Только в многочисленных церковных лавках по карточке прихожанина выдавались постные наборы и святая вода.

Да, с победой истинного правоверия, в стране утвердился настоящий порядок, за которым строго следили многочисленные братья стражи правоверной революции.

Наконец грешников привели к храму. Как все храмы правоверия основные его помещения находились в глубоких катакомбах. Это восходило к древней традиции, когда первые адепты правоверия многие века были вынуждены скрываться от преследования властей в глубоких подземных убежищах. Времена преследований прошли, но то, что храм должен был располагаться под землёй, уже вошло в канон. Над поверхностью возвышались лишь огромные, сверкающие купала на ротондах. Под этим куполами висели колокола, возвещающие своим голосом миру об огне истинной веры, горящим в подземных, уходящих и суживающихся к низу глубокими террасами, храмах.

Все храмы были соединены между собой глубокими подземными галереями, так что под поверхностью города лежал целый мир, из путанных галерей, террас храмов, потаённых скитов, где совершали свой молитвенный подвиг отшельники … Целый мир лежал под землёй, сокрытый от глаз, лишь сверкающими куполами разрывавший её поверхность и звоном колоколов возвещавший о себе.

И ни мирянам, ни тем более “грешникам” вход в этот таинственный мир был невозможен. Для мирян были доступны лишь террасы храмов во время службы, для “грешников” террасы их страшного узилища.

Поэтому “грешников” в сам храм их, конечно же, не пустили. Вход нечистым туда был запрещён. Страдальцев посадили на колени на некотором расстояние от него. Площадка для “грешников” специально была посыпана острым гравием, и, следовательно, стоять на коленях было сущей пыткой. Братья вместе с послушниками ходили вдоль рядов кающихся грешников и строго следили, чтобы они молились и регулярно били земные поклоны. Если кто-то отлынивал, то тогда, по приказу брата, в ход шли, естественно, посохи.

Толик с грустью смотрел на возвышающийся перед ним гигантский купол, ослепительно сверкающий в лучах утреннего солнца. Но ни стройные колоны ротонды, идущие по периметру барабана, ни чудесные блики на ребристой поверхности позолоченного купола, ни стаи белых голубей, вдруг резко поднявшихся после первых ударов колокола и окруживших купол белым светящимся облаком разрезанным многочисленными лучами восходящего солнца, ни поток нарядно одетых верующих, идущих на службу не интересовали его. Он весь сосредоточился на собственных ощущениях и воспоминаниях. Его всего поглотила боль. Толику было больно, особенно больно с непривычки, ведь он уже давно не сидел на коленях перед храмом, благодаря своей прежней должности. Но не столько физическая боль сжигала его, как страдание от кошмара воспоминаний о том, как правоверие поглотило страну, уничтожив его блестящую карьеру и превратив его судьбу в нескончаемую пытку.

-А ведь было так хорошо! Если бы не это правоверие, как бы было всё хорошо!

Рыдая от боли и тоски по безвозвратно потерянному “раю” либерализма, он что-то мычал, отчаянно двигая губами. Искусно имитируя, как ему казалось, покаянную молитву.

ГЛАВА 7. ОПАСНОСТЬ ПРАВОВЕРИЯ.

Скоро он полностью оказался во власти бесконечно мучающих его воспоминаний о том, как они докатились до жизни такой.

-Кто бы мог подумать, что всё так обернётся. Ведь, казалось, всё предусмотрели, всё просчитали. Не должна с этой стороны беда была выползти – сокрушался он.

Действительно верхушка праворверной церкви была вся сгнившая. Их люди. Педерасты, стукачи, сребролюбцы. Осыпанный деньгами и привилегиями, иерархат полностью разложился, и делал одно общее с властью дело. Дурачил через правоверие быдло. Собственно государственная правоверная церковь была превосходным отстойником, коллектором, куда сливались все, не вписавшиеся в безжалостную реформу, отходы “либеральной модернизации”.

Попав под влияние государственного правоверия, все эти униженные и обездоленные переставали быть опасными. Бредовое правоверие погружало их в мир иллюзий, дезориентировало, внушало, что не надо надеяться на себя, не надо пытаться бороться самим, а надо лишь молиться, и ждать исполнения пророчеств. Вместо ясной и чёткой картины мира, где центром является человек, его воля и его борьба, правоверие погружало в мир неведомого, принципиально не познаваемого, алогичного “промысла божьего”, где не было место борьбе, а лишь молитвы и упования. В иллюзорный мир грёз, фантазий и несбыточных надежд. Заменяя реальность мечтами психически ненормальных адептов прошлого ...

Более того, само сознание исповедующей правоверие публики становилось неизбежно шизофреничным. Даже если туда и попадал нормальный человек, то, поварившись в этой бредятине, он неизбежно терял адекватность. Так как не было никакой возможности примирить в одной голове без риска там что-нибудь основательно сломать, иудофилие библии и антииудаизм Евангелия, царя Иудейского и умученного жидами мальчика Ющинского, официальный национализм и “нет ни эллина, ни иудея”, пафос борьбы с грехом и практику, что любой грех прощается, стоит лишь покаяться, плодитесь и размножайтесь и умерщвление тела и безбрачие ….

Примерить весь этот коктейль, могло, очевидно, только лишь чудо. В постоянном ожидание, коего, и находилась вся правоверная публика.

Собственно, это и была задача правоверия в рамках государственной политики – расщепить сознание людей на полные противоречий, никак логически не стыкуемые друг с другом блоки, и тем самым не дать утвердится ясному и чёткому сознанию о необходимости жёсткого и бескомпромиссного сопротивления режиму. Сделать так чтобы человек никогда не сказал: моя жизнь – это моя борьба, а лишь вечно ждал пришествие чуда.

Всё было хорошо. Верховный иерарх Лексий, твёрдой рукой вёл, куда надо и как надо, своё обширное хозяйство, набивая мошну беспошлинной торговлей табаком и водкой, и легко успокаивая верующее быдло красивыми миражами о пришествие чуда, проповедуя смирение, непротивление и любовь к власти.

Всё было просто замечательно. Если бы не жара. Было очень жаркое лето. Невероятное жаркое лето. Всему виной оказалась небывалая жара.

Всё, казалось, совершенно всё горело. Высыхали озера, милели реки, воздух был наполнен чудовищной гарью. Люди буквально сходили с ума. Видно, эти, вызванные этой природной аномалией, психологические нагрузки явились последней каплей замкнувшее уже готовое к взрыву сознание правоверных. Как будто горящие леса сожгли последние предохранительные блоки, в итак уже исковерканных и ослабленных исповеданием правоверия головах её духовных чад.

Надвигался праздник Ежегодный праздник, который традиционно собирал толпы паломников. Чествовали святого, который, по преданию, должен был воскреснуть. Вообще то юбилей, когда ждали его воскрешение, уже прошёл. И ясное дело никто и ничто там не воскресло. Но всё равно, каждое лето, толпы правоверных стекались в маленький городок, где была обитель этого святого.

Вот и в это лето туда пошёл народ. Тихий и забитый, он, с маниакальным стремлением черепах, ползущих на гавайские пляжи в период откладки яиц, шёл и шёл, не смотря ни на что, преодолевая все кордоны, молчаливой и покорной массой, сдержать которую не было никакой возможности.

Как будто что-то лопнуло и людская масса, даже толком не понимая зачем, повинуясь чему-то неведомому, дружно потекла в одном направлении.

Напрасно все органы государственной власти пытались остановить и уменьшить это движение, напрасно Верховный Иерарх сделал специальное послание о том, что не стоит ждать в это лето воскресения, и молитва в своём приходе так же благотворна, как и на могиле святого. Напрасно иерархат разослал по всем приходом инструкции, что надо сделать всё возможное, чтобы ограничить число паломников, так как есть опасность давки. Напрасно отменялись поезда, паломники пересаживались на автобусы, напрасно останавливались автобусы, паломники ехали на попутках, напрасно останавливалось автомобильное движение, паломники шли пешком, напрасно закрывались дороги, паломники шли какими-то ведомыми одним им путями и тропами, неведомо как преодолевая все препятствия.

Войска, милиция, многочисленные спецслужбы, вездесущий Сойгу со своим УЧС (управление чрезвычайных ситуаций), всё оказалось бесполезным. Туда пошёл, по крайней мере, было такое впечатление, весь народ. И сдержать его не могла уже ни какая сила. Все предпринятые меры оказались тщетными.

Чудовищные толпы, собравшиеся на месте религиозного праздника, и без того наэлектризованные, в условиях невероятной жары, почти в полуобморочном состоянии, задыхаясь в облаках гари от пылающих торфяников, слезящимися глазами жаждали увидеть чуда.

А когда жаждут чуда оно, как правило, случается.

Когда выносили мощи, конечно под вооружённой охраной, со всеми предосторожностями, какая-то полоумная заорала:

-Вижу, вижу, воскрес, воскрес! Спаситель наш!

И тут же безумие пошло по толпе. Они увидели! Что не понятно. Может, в облаке гари мелькнул какой-то силуэт, может, сверкнул на хоругви или стекле иконы блик… Движение процессии было остановлено. Путь перекрыла возбуждённое толпа. По началу милицейское оцепление как-то сдерживало прозревших безумцев, хотя с каждой минутой расстояние между обезумившими верующими и мощами сокращалось. Были вызваны подкрепления, и ещё оставалась надежда, что спешащие на помощь внутренние войска смогут рассеять толпы безумцев.

Катастрофа произошла, когда зазвонил колокол.

Как потом выяснило следствие, причиной этого были совсем не потусторонние силы. Когда весть о, якобы воскресении, дошла до Клима Слышазвонова, он, почему-то решил, что надо звонить в колокол. Почему, он так и ни смог внятно объяснить следствию.

-Зачем звонил то? Кто тебя на эту провокацию подбил? – допытывался следователь.

-Так ведь радость то, какая! Пророчество свершилось! – лопотал он, глупо улыбаясь.

-А сам ты воскресение видел?

-А как же, люди сказали!

-Какие люди, ты же ни с кем не общался же в эти минуты? – допытывался следователь.

-А вот, однако, сказали. Пожары лесные, это не спроста. Вся Русь горела святая, а миротечение …

-Что, пожары тебе сказали? Ты тут дурочку не валяй!

-Знаки всё это промысла божьего. А сказали люди. А какие не помню. Бежали люди Божии, яко ангелы добрую весть несущие, и всем говорили: Воскрес, воскрес! Радость то, какая! Радость то, какая! Я сразу понял, надо бежать в колокол звонить. Радость то, какая!

И он впадал в какое-то радостное невменяемое состояние. Наверное, это на него снисходила благодать.

Услышав колокол, толпа вконец обезумила и смела первые кордоны. Испуганная охрана открыла беспорядочную стрельбу в воздух. Это толпу не остановило. Она достигла гроба с мощами. Возникла угроза реликвии. Охрана, практически в упор открыла огонь на поражение. Началась бойня. Топа отхлынула, но не ушла полностью. Отойдя на расстояние около тридцати метров, верующие встали на колени и затянули молитву.

И опять был шанс на выход из кризиса. Но тут произошло фатальное событие.

Как затем установило следствие, паломник Василий Уверов, во время свалки оказался под балдахином гроба с мощами. Испугавшись стрельбы, он под ним затаился. Когда он услышал, что стрельба закончилась, и послышалось пение молитв, он решил что можно вылезать. Так он появился на гробе с мощами, в самой критический момент перед доведённой до крайней степени экзальтации толпой.

Как впоследствии установило следствие, так как было сильно задымлено, то Уверов был виден неясно, скорее как силуэт. Заходящие солнце находилось за ним, и его лучи, подсвечивая клубы дыма, создавали иллюзию, что он окружён светом, и, от него исходят снопы света.

После его появления воцарилось молчание. Верующие смотрели на него, крестились и били поклоны. Их и, гроб с Уверовым, разделяла цепь, состоящая из вооружённых сотрудников спецслужб и солдат внутренних войск, находящихся в крайней степени нервного напряжения.

Василий Уверов вскинул руки и закричал:

-Радуйтесь люди правоверные! Воскреси! Воскреси, воскреси ….

Сотрудники правоохранительных органов решили, что это религиозные экстремисты-террористы прорвались с тыла, и что есть реальная угроза реликвии. Поэтому они открыли огонь на поражение.

Уверов был буквально разорван на куски перекрёстным массированным автоматным огнём.

После некоторой паузы, когда стоящая на коленях толпа, не издавала ни звука, она взорвалась криком и плачем:

-Убили! Воскресшего святого убили! Менты убили! Власть убила!

Но к этому времени подошли подкрепления, и началось побоище. К вечеру город был полностью очищен от толп паломников. Президент извинился перед верующими и верховным иерархом Лексием, за досадный инцидент. Верховный иерарх Лексий выступил с обращением, где заявил, что никакого воскресения не было, что мощи не пострадали и находятся под охраной в надёжном месте. Была создана комиссия, установившая, что причиной инцидента была жара, невероятный наплыв народа и чудовищное стечение обстоятельств.

Этому уже никто не то, что не верил, всё это просто перестало восприниматься. Для миллионов людей ИХ уже не просто как бы было. Миллионы верующих уже жили в совершенно другой реальности.

Люди стали собираться вокруг церквей по всей стране. Они уже не слушали священников, они благоговейно внимали паломникам - свидетелям тех событий. Их гнали от церквей. Они собирались по квартирам, в полях, на заброшенных стройках, в пустых колхозных коровниках, в каких то катакомбах. К ним присоединялись беглые монахи, сумасшедшие провинциальные попики, националистические экстремисты. Постепенно им начали покровительствовать некоторые настоятели монастырей.

К зиме они выработали концепцию: Надо всем миром идти в Москву, в храм Христа Крестителя, и собирать Собор. И они пошли. Скоро вся Москва оказалось запружена делегатами со всех приходов страны. Монастыри и многие приходы, не выдержав их напора, и стали на их сторону. Ежедневно новые и новые толпы правоверных приезжали, приходили, прилетали в Москву на Собор.

Конечно, в храм Христа Крестителя их никто и не думал пускать. Иерархат и не думал собирать Собор. Храм оцепили. Но они бродили всё возрастающими толпами вокруг и пели молитвы. Их начали арестовывать. Но это было не эффективно. Арест не был для них наказанием, наоборот они как бы сами стремились потерпеть от властей за веру. Да и было не понятно, что им собственно предъявлять? Ведь формально они ничего не нарушали, лишь стояли толпами и пели молитвы. Максимум на что могли пойти власти, так это сажать их на пятнадцать суток за административные нарушения, а потом этапировать по месту жительства. Они возвращались. На место арестованных прибывали всё новые и новые ходоки. Начали арестовывать благоволившим им священников и игуменов. Так как иеархат был заинтересован в разрешение этого кризиса, то этих священнослужителей начали назначать в далёкие приходы, или вообще отлучать от сана. Не смотря на ропот в церковных кругах, это оказалось наиболее эффективным средством, так как лишало смутьянов материальной базы. Просто лишало их мест постоя. Не имея пристанища, ходоки начинали бомжевать, спать на вокзалах, улицах, а это давало основание их арестовывать за административные нарушения. Каждую ночь многочисленные отряды внутренних войск проводили облавы и сгоняли всех, не имеющих ночлега в специально организованные концлагеря (тюрьмы просто не могли принять такого количества), где им ускоренным судопроизводством предъявляли обвинения и, затем, высылали, куда подальше от столицы. В какой-то момент власти поняли, что можно их просто не выпускать из лагерей, сославшись просто на то что, мол, суды просто не успевают оформить административное правонарушение, из-за обилия нарушителей. А так как они не собирались прибегать к насилию, а хотели только созыва Собора, то власть имела все шансы со временем взять ситуацию под контроль. Ведь Собор нельзя было созвать без повеления Лексия, а он, естественно, созывать его не собирался. Замаячила вполне реальная надежда постепенно всех смутьянов затворить в лагеря, и дождаться когда идея созыва собора улетучится сама собой. Ведь эту публику практически не надо было охранять, они смирно сидели, постились и пели псалмы, в надежде на чудесное избавление. Достаточно было добавлять в воду транквилизаторы и, как уверяли врачи, со временем морок должен был оставить паломников.

В один из дней этого кризиса Верховный Иерарх Лексий, плотно отобедав, нес торжественно и плавно свой живот в опочивальню. Он любил такие сладостные минуты неги и расслабления, когда после сытной трапезы его голова приятно пустела, заботы угодили куда-то прочь, мягкое тепло из живота нежно согревало его, и он как будто погружался в что-то тёплое, ласковое и приятное. Самое лучшее время предаться любимому занятию – дрёме. Предвкушая её, и почти уже засыпая на ходу, плавно плыл Лексий, словно в мягком облаке, в уже ожидающую его подготовленную мягкую постель.

Неожиданно в узком коридоре произошло какое-то вихреобразное, странное движение воздуха, засияло мягкое свечение, и перед ним возник старец. Иерарх даже на мгновение зажмурился, такой яркий свет исходил от его кротких и добрых голубых глаз. Был старец очень просто одет, согбен и опирался на тяжёлый посох. Он молча смотрел на Лексия и укоризненно качал седой головой.

Лексию он как-то уже один раз являлся. И тогда на Верховного Иерарха его появление произвело гнетущее впечатление. Он даже слёг в больничку на некоторое время. Но никаких за этим судьбоносных и опасных для него событий не последовало, да и врачи объяснили, что это всё пустое, так фантом сознания, игра воображения. Бывает, и совсем это не опасно. Ничего фантом плохого сделать не может, так как нет его на самом то деле. Всё это просто образы из подсознания. Иногда, особенно в моменты глубокого расслабления, сознание слабеет, вот они лезут. Внимание на них не надо обращать. Просто игнорировать, и тогда эти образу будут вытеснены чем-то другим.

Лексий решил так и сделать. Он некоторое время стоял и смотрел туда сюда, старательно разглядывая затейливые завитушки на плафонах. Призрак никак не уходил. Всё так же стоял на его пути, качая головой с укоризной, и, даже, как показалось Лексию, в уголках его глаз заиграли лучики насмешки, над его тщётными усилиями.

Это Лексия задело.

-Да что же это такое? Совсем жизни нет! Самому Верховному Иерарху проходу не дают - вспылил он и решил воспользоваться вторым способом изгнания подсознательных фантомов.

Для этого надо было пробудить, мобилизовать сознание каким-нибудь способом, например, обругать мираж по грубее.

Именно последним советом и решил Лексий воспользоваться.

-А ну пошёл вон, исчадие ада! Грешник мерзкий! Богохульник и сатанист! – выпалил он.

-Ты кого хаешь, сукин ты сын? – кротко ответил фантом.

-Иди, иди, ничего тут тебе не обломиться. Нечего мне мешать по коридору ходить. Это мой коридор. Я тут хозяин. Куда хочу туда и хожу. Изыди, сатана! Брысь, поганый!

-Ну, видать, ты совсем стыд потерял, пёс! – скорбно ответил призрак и со всего размаху опустил на голову Лексия свой посох.

После чего без остатка растворился в воздухе.

Лексий, было, зажмурился, и даже попытался, было, присесть, что у него, естественно, не получилось по причине невероятно распухшего пуза. Но и на этот раз, вроде, ничего страшного не произошло. Просто как будто коснулось его чела лёгкое и мягкое дуновение тёплого ветерка.

Лексий сразу повеселел.

-Ну, правильно врачи сказали, ничего эти призраки не могут мне сделать. Слабы они супротив моего авторитета то будут - обрадовался он и дальше поплыл вперёд по коридору.

И вдруг он понял, что чувствует наполненный водой целлофановый пакет, когда его кто-нибудь держит сверху и у него рвётся нижний шов. Словно что-то лопнуло и мгновенно разошлось у него где-то в районе паха, и все содержимое его существа стремительно вылилось куда-то вниз. Никакой боли не было. Всё просто утекло из него за доли мгновения.

Через несколько недель, на Соборе, светская власть была предана анафеме, а затем была провозглашена правоверная республика.

ГЛАВА 8. ЗНАКОМСТВО С АЛХИМИКОМ.

-Да, если долго дурачить ожиданием пришествия чуда, то чудо может произойти внутри головы, того, кого морочили – прохрипел Толик, и тут же его потряс чудовищный удар посохом по хребту.

Толик рухнул на землю, но удары продолжались снова и снова. Наконец он услышал, как над его ухом кто-то засипел шепотом:

-Толик, это я, Алик Кохер, ты уж прости, брат, приказали. Ты уж молись, поклоны бей, а то сел как столб и задумался о чём-то. Нельзя же так! Ты же их сатрапов знаешь. Неровён час дадут мне приказ тебя совсем доконать. Помни, мы с тобой одна команда. Держись рыжий, не помирай.

-Жив ещё, сволочь. Живущий грешник. Добить, али как? – услышал Толик бодрый рапорт Алика.

Видно, он склонялся проверить, жив ли нарушитель канона.

-Да брось эту падаль. В узилище сдохнет – раздался грозный голос “брата”.

На этот раз Толик почувствовал, что ему сломали что-то серьёзное. Возможно, он получил травмы, так сказать, несовместимые с жизнью. Судя по ощущениям, был перебит, или серьёзно травмирован позвоночник. И самое обидное было то, что он будет явно не в форме по пути обратно в узилище.

-Как не повезло, как не повезло! Какое неудачное стечение обстоятельств! – сокрушался он.

Дело в том, что когда грешники шли обратно в узилище, им разрешалось принимать подаяние. Сердобольные люди могли, в соответствие с каноном, кинуть им под ноги всякие там корки. Только кинуть, давать в руки грешникам вечного поста, строжайше запрещалось. Это был единственный источник пропитания этой категории грешников. И вот тут то надо было быть в форме, чтобы успеть опередить других конкурентов в борьбе за пропитание.

Чего естественно избитый Рыжий Толик сделать никак не мог. Уже двигаться представляло для него невероятное мучение, не то, что опередить шустренького жида Юсина, к которому он был прикован коллективной веригой.

-Поймите, Анатолий Борисович, я маленький, старый, больной, лысый еврей. А вы видный мужчина в самом расцвете сил. Вы ещё своё наверстаете, а у меня, быть может, это последний шанс – объяснял он Толику, ловко выдёргивая из под самых его ног очередную корку, пока тот, мучительно кряхтя и сгорая от боли, пытался за ней нагнуться.

В узилище Толика забил озноб. Он явно умирал. Чудовищная верига так сильно его давила, что, казалось, она уже проломила его грудную клетку, и находится в самом его нутре. С тоской он смотрел на молчащий колокол под куполом, каким-то не понятным образом зная, что когда он зазвонит, он умрёт.

Вот заскрипел, раскачиваемый звонарями, его чудовищный язык. Лихорадочное беспокойство, как всегда перед каждым пробуждением, охватило это мрачное место.

-Сейчас, сейчас, вот сейчас, сейчас зазвонит - метался в кошмарном бреду отходящий Толик.

Тут он явственно увидел, как вокруг колокола пошли какие-то лёгкие токи воздуха. Через мгновения они сложились в чудовищный вихрь. Вышедший из колокола смерчь, стремительно увеличиваясь в размерах, опускался все ниже и ниже, достигая всё новых и новых ярусов. Как только, он касался своими краями очередной террасы, так она сразу взрывалась болью, и от туда, словно их выбрасывала неведомая сила, вылетали обезумевшие, дико вопящие, грешники и кубарем катились вниз.

Вихрь достиг Толика, и тот час он услышал голос колокола. Этот голос потряс и оглушил его, как никогда раньше.

В то же мгновение он почувствовал, что раздавившая его верига судорожно завибрировала. Вибрация её всё возрастала, наконец, верига начала судорожно, рывками подниматься на встречу источнику звука. С каждым ударом колокола она всё стремительней тянулась к колоколу вверх, увлекая его за собой. Толик летел вслед за рвущейся вверх веригой, чувствуя, что что-то рвётся у него в груди, что связывает его с ней. Ещё один удар колокола, и верига, с жуткой болью, оторвалась от него, стремительно устремясь к куполу. Толик же полетел в низ.

Мимо него стремительно пролетали ярусы узилища, и с каждым ударом колокола, словно неведомая сила наносила по нему новый удар, гоня его вниз всё с большей и большей скоростью.

Толик развил невероятную скорость, перед его глазами стремительно пролетали все новые и новые террасы. Скоро его падение развило такую стремительность, что перед его глазами проносился лишь постоянно суживающийся полосатый туннель.

-Что же будет, когда он сузится настолько, что я не смогу в нём поместится? – подумал он, и тут же это произошло.

Он словно загорелся со всех сторон. Он понял, что это от трения об узкие стенки. Но он не стал замедляться. Наоборот, безжалостный звук колокола толкал его всё дальше и дальше, быстрей и быстрей, буквально вбивая в узкий проход. Он уже весь пылал. Перед его глазами запрыгали первые всполохи пламени.

-Я же сгорю! Сгорю заживо – взвопил он, и в то же мгновение всё пространство заполнило ослепительный огонь.

В какой-то момент, боль, достигнув крайней точки и убив в нём все чувства, резко прекратилась. Остался только слепящий свет.

-Я что умер? – подумал он, плывя без чувств в этом ослепительном облаке.

Постепенно этот слепящий свет стал угасать, и в какое то мгновение он сжался до дрожащего блеклого блика.

-Неужели всё, и впереди только тьма – ужаснулся Толик.

Он понял, что, как только погаснет этот неверный блик, с ним будет полностью покончено. Его не станет. Не станет совсем. Умрёт его последняя форма существования, в виде осознания этой гаснущей крупицы света. Холодея, он ждал этого момента.

Но колеблющейся блик всё никак не хотел умирать. Он плясал и плясал в темноте, Как-то причудливо изгибаясь, меняя цвет и форму.

В какой то момент Толика захлестнула радость, ему показалось - блик стал расти! Он весь ушёл во внимание, прикованной к этому пляшущему зайчику света. (Да и на что ему ещё теперь было смотреть?)

Да, блик явно рос. Толика обуял восторг, всего его захлестнула надежда, что существование его разума данного в ощущениях ещё не закончилось.

Постепенно вокруг этого блика стали проступать какие-то неясные очертания. Они были туманны и путаны, словно эфемерная рябь смутных быстроменяющихся образов дрожала перед ним. Скоро он понял, что это играет его собственное отражение в мутноватом гнутом стекле. И тот час все эти отблески сложились так, что перед его взором появилась пузатая склянка, в которой он отражался собственной персоной. Он разглядел, что банка стоит на крутящемся металлическом диске. Диск вращала Зара. Так как вместе с диском вращалась и стоящая на нём банка, то Толик понял, отчего было так искажено и нервно плясало его отражение на неровном стекле. Кроме того, старая ведьма била по банке металлической палочкой, наполняя пространство мелодичным звоном. Скоро внутри банки зародился какой-то маленький вихрь, быстро заполнивший собой всю ёмкость сосуда.

Зара всё так же методично и сосредоточенно стучала по банке. Внутри её уже во всю бурлили какие-то процессы. Ничего не было видно из-за поднявшейся мути. Наконец, начиная с краёв, содержимое банки стало светлеть. Постепенно бурлящая муть отступала в центр. Скоро она сжалась почти, что в точку. Ещё мгновение и в центре сосуда запрыгал какой-то маленьких не то глист, не то головастик.

Толик, приподнялся, со стоном повернулся на бок, и с непонятным интересом, жадно смотрел на этого глиста. Но единственное что можно было точно разглядеть, это рыжее пятно на лбу этого маленького существа.

Зара перестала крутить диск и звенеть по склянке и с благоговением посмотрела на кого-то за спиной Толика.

-Ну, вот и всё, всё кончилось благополучно – услышал он голос сзади себя. – Нас можно поздравить с ещё одним приобретение для кабинета уродов.

-Да, господин Хозяин Снов – эхом отозвалась Зара.

Толик, кряхтя, попробовал подняться, но кошмар так измучил его, что ему с невероятным трудом удалось встать только на четвереньки. Всё тело ломило, как будто всё то, что он видел во сне, произошло с ним на самом деле.

-Всё ж таки не удобно на столе спать, после ортопедического матраса – сделал он вывод и уставился на человека сидевшим в кресле за столом, на котором кряхтел мокрый Толик.

Седой мужчина средних лет, с правильными чертами лица пристально смотрел на него.

Стоя на четвереньках, дрожащий после дикого кошмара, Толик, терпеливо ждал, что этот шарлатан вежливо и подчтельно поздоровается, извинится перед ним за вчерашний инцидент, предложит заплатить неустойку за сорванный сеанс, рассыпется в лести и комплиментах, ну хотя бы поможет слезть.

Мужчина, кажется, и не пытался ничего этого сделать. Он молча, пристально и, как показалось Толику несколько насмешливо и брезгливо, словно какое-то редкое уродливое животное, выставленное на продажу в зоомагазине, изучал его своим пронзительным взглядом.

-На вашем бы месте я помог бы клиенту спустится на пол, и извинился бы за столь отвратительное обслуживание – проскрипел Толик.

-Ну, на моём месте, вы никогда не будите, так что я вам, так уж и быть, прощаю вашу филиппику. А что касается обслуживания, то оно было великолепным. Вы просто пока не представляете, какой это успех, и как всё удачно получилось. Зара? – бросил он требовательно.

Зара, подобострастно склонившись, преподнесла, и показала ему склянку, в которой болтался глист с рыжем пятном на голове. Толик поразился тому, с какой рабской почтительностью она всё это делала.

-Ага, видать владелец этого заведения. Ну, тогда поговорим – пронеслось в голове у рыжего, и он начал:

-Этот кошмар, этот ужас, вы называете обслуживанием? А то, что вы вынудили меня спать на столе? Да это вообще грубейшее нарушение всех правил! Вы хоть понимаете, с кем связались? Да я, если только захочу, ваш салон совсем закрою!

-Храм, То где мы находимся это храм. Говорите храм – тоном, не терпящим возражений, ответил незнакомец.

-Ещё чего, а вы тут никак главный жрец.

-Я алхимик, но вы должны меня называть - господин Хозяин Снов.

Толик замолчал, потрясённой такой наглостью. Кряхтя, стал слезать. Было понятно, что с этими шарлатанами бесполезно связываться. Полный отстой. Невменяемые мошенники самого скверного пошиба. Зря он вообще подался этой мистике. Да тяжёлый был вчера день. В такую историю влип! А что сегодня будет? Чем его Пал Палыч ещё удивит?

-Пал Палыч приготовил для вас маленький столик в прихожей вашего кабинета, а в самом кабинете поставил турник и боксёрскую грущу. Он намерен приобщить вас, как и весь коллектив, к получасовым занятиям спортом каждые три часа. Но вы сможете уговорить его, разместить спортивные снаряды в комнате отдыха – равнодушно и как-то буднично сказал алхимик.

Толик уже слез со стола и заправлял выбившуюся сорочку в мятые брюки.

-Может, вы ещё мне расскажите, что я сегодня во сне увижу, господин Хозяин Снов – буркнул он, вложив в эту фразу весь свой сарказм.

-Да нет ничего проще – улыбнулся алхимик, бросив нежный взгляд на банку с трепыхающимся глистом. - Вам теперь каждую ночь, вне этого Храма и моей помощи, будет сниться, как вы умираете запертые в стеклянной колбе.

Всё было ясно. Дешёвые позёры. Фокусники, набившие руку на одурачивание наивных простофиль. Интерес к этой публики у Толика мгновенно угас. Даже говорить что-либо не хотелось.

Толику вдруг стало тоскливо. Словно опять он почувствовал дыхание однообразной, и давно уже досконально изученной, скучной пустыни, в которую, увы, надо возвращаться, и по которой ему суждено вечно брести, без надежды на чудо. Дивное видение, обещающее прохладу и надежду, как всегда, оказалось очередным миражом! Нет, ничего нет в этом мире по настоящему неведомого и тайного. Ничего нет, что могло бы изменить его жить, и открыть новые перспективы и горизонты. Что бы смогло его по настоящему удивить. Нет, нет в этом мире ни героев, ни волшебников, ни тайного знания. Есть лишь шайки мелких жуликов паразитирующих на комплексах и страхах пресыщенных и одуревших от скуки престарелых дам из высшего общества и невежественных нуворишей. И он попал в тот же балаган, где отирается вся эта недалёкая и мутная тусовка! Он с его знаниями, интеллектом и репутацией! Он с его положением в обществе!

Он вдруг невероятно остро ощутил, что вляпался. Что всё, что он делал вчера и сегодня утром, ниже его достоинства. Что не пристало такому значительному деятелю так подставляться. Позор! Стыд! Да что же это вчера на него нашло! Связался с какими то ничтожными шарлатанами, качал права перед ними, пугал… Ужас, ужас! Как это всё пошло! Вот ведь действительно, вляпался!

-Как какой-то молодой кидала взявший первый раз крупный куш и двинувший в экзотические бордели в поиске небывалый ощущений! Какой позор! Как же это я так! – пульсировало в голове у Толика.

Надо уйти с достоинством и забыть этот балаган. Вымарать из памяти этот позорный эпизод. Он уже не мальчик для таких экспериментов. Окатить их ледяным презрением и навсегда забыть. Показать, что это была лишь досадная случайность. Ничтожества!

-Шофёр заплатит за сеанс. Мне надо идти – сухо бросил он.

-Денег не надо, вы уже заплатили - алхимик кивнул на банку. - Жду вас завтра.

-Ну, это вряд ли – буркнул Толик в дверях.

-Посмотрим – раздалось ему в ответ.

Толика задела эта высокомерная уверенность.

-Да что они себе тут воображают! – вскипел он.

Он не удержался ответить. Конечно, подчёркнуто сухо и холодно, вложив в этот ответ всё своё умение, выработанное за долгие годы вращения в высших сферах государственной власти, ставить наглеца на место и чётко обозначать, что в дальнейшем никакое сотрудничество невозможно:

-Повторяю вам, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Прощайте – и Толик решительно переступил порог кабинета уродов.

-До свидания – улыбнулся алхимик, - только, куда вы денетесь, когда вы уже у меня в руках.

И он аккуратно взял колбу с рыжим глистом, приблизил к своим глазам и стал внимательно смотреть в неё, чему-то улыбаясь.

Уже в салоне мерседеса Толика смутило что-то странное и неопределённое. Ему вдруг стало радостно и в то же время пронзительно больно. Как будто бы он встретил что-то необыкновенно чудесное, дающееся лишь избранным, и тут же потерял.

По мере того как кошмар и сумасшествие этого безумного и агрессивного салона забывалось, и вокруг его смыкался, словно затворялись раковины моллюска, его привычный безопасный, комфортный и такой удобный мир, в нём проснулось какое-то сожаление. Это было для него совсем новое чувство. Вслушиваясь в неё, медленно и осторожно разматывая нить этого странного и необычного для него ощущения, Толик вдруг с изумлением понял, что он сожалеет о прошедшем кошмаре. Он сожалеет, что кошмар кончился!

Это открытие удивило и потрясло его. Он никогда раньше не замечал за собой признаков мазохизма, и, поэтому, даже смутился. Быть рабом, жертвой, пусть даже в игровом, лицедейском варианте всегда казалось для него не приемлемым, и противоречащим его идеалам свободы и торжества демократии. Некоторое время он пребывал в явном смущение и в полном расстройстве чувств, но постепенно, он начал осознавать, в чём была привлекательность кошмара. Его привлекательность была в невероятном напряжение всех его чувств, порожденных ужасом и страхом зримо коснувшейся его неминуемой смерти. В обычной жизни, где давно уже было всё размерено, безопасно и рассчитано, давно уже не было место такому яростному напряжению, а значит, и полноте чувств как в недавнем кошмаре. В обычной жизни ему давно оставалась лишь скука, презрение к окружающим и редкие вспышки раздражения, как правило, по пустякам. Были, правда, приступы гипертонии, как, например, недавно при появление Пал Палыча, но они теперь были совсем уже редкими, а главное, хорошо изученными. Жизнь на вершине власти и успеха, в мягком свете собственного величия, оказалось пресной и однообразной. Чувства угасали в нём. И потому было так чудесно их недавнее внезапное и бурное пробуждение! Пробуждение ужасом. Давно он уже не ощущал себя так полно и цельно, как только что в этом мутном салоне.

Конечно, не могло быть и речи, чтобы туда возвратится. Увы, эти притоны не для него. Но, он уже не испытывал никакого чувства раздражения в адрес этих недалёких шарлатанов.

-Что ж, каждый делает своё дело. Видно у пресыщенной публики из высшего света есть спрос на их услуги. Безопасность и комфорт надоедают, хочется острых ощущений, это их право. Иллюзии нужны разные, одним власти и богатства, другим безопасности, а самым избранным – ужаса. Но это всё только иллюзии – грустно заключил он, постепенно погружаясь в дрёму, укаченный мягким ходом лимузина.

ГЛАВА 10. РЕЛИГИЯ СВЯЩЕННОГО СОСУДА.

Сей бродячий проповедник, давно бродил по просторам бывшего совка и, даже иногда, забредал в соседние басурманские пределы.

Он проповедовал, что силу и благодать даёт земля. Но только тогда когда её много. Чтобы получить власть над миром и духом надо объединить все разобщённые уделы в один, и, тогда, произойдёт мистический синтез, разрозненных по разным этносам крупиц знаний Традиции. Сакральные слова забытого учения, хранимые в древних гимнах разными народами, сольются в один единый эпос славящий …

В общем, воссияет невиданный ранее свет, все узрят истинную правду, обретут несокрушимую силу, и будет повержена власть воды.

Так как самый большой кусок земли был континет Евразия, он назвал своё учение азиоеврейством, так как Азия больше Европы, то ей, естественно, полагалось стоять в этом алхимическом союзе на первом месте.

Возвратясь из очередного своего странствия по басурманиям, где он нёс проповедь своего учения, он забрёл в около думские приделы как раз тогда, когда Зюга нудно вещал о том, что надо мумию отправить обратно в мавзолей, так как ей пора проходить специальные процедуры, а именно отмачиваться в ванне, наполненной специальным раствором.

Тугин давно мечтал создать свою собственную религию, и тем встать в один ряд с Магометом и Буддой. Наблюдая за охватившим Москву сумасшествием, он, понял, что это надо делать или сейчас, или шанса больше не будет никогда.

Бродя вокруг здания Думы, и впитывая в себя разлившуюся вокруг энергетику, его постигло озарение. Он понял, что, наконец-то, он нашёл недостающие звено, так сказать замковый камень, способный объединить в единое учение все сокровища найденные им во время своих многолетних духовных поисков.

Так возникло учение о Божественной Банке, основным сакральном символе религии Священного Сосуда, дающую жизнь земную, знание, силу, благодать и, иногда, даже (исключительно для праведников) жизнь вечную.

Пользуясь царящей сумятицей, он проник в Думу, забрался на кафедру и возвестил Миру и Граду о воссиявшем свете новой религии.

После этого вернуть всё на круги своя было уже просто невозможно.

Кратко Толик так понимал это учение:

Всё вокруг, всё пространство, вся вселенная наполнена пронзающим её благом. Так как это благо - было, есть и будет всегда, то это благо, следовательно, – традиция, в самом святом и широком смысле. Надо только этим благом уметь воспользоваться. Собрать в себе это благо. А собрать его можно, только став сосудом. То есть если быть готовым воспринять благо традиции то это, значит, стать сосудом. Ну, вот как, например, дождь. Дождь льёт и льёт, и если нет посуды, то, значит, благо, например вода, будет потеряна, а если есть посуда, то можно благо, воду, собрать и использовать для полива. То есть себе во благо.
Более того, не использованное благо есть зло. Так, если воде дождя некуда стекать, то она может всё залить, и тогда потоп. То есть, если не быть готовым принимать в себя благо, то оно обернётся злом. Или не принятое благо, отвергнутое – благо. А отвергнутое благо – творит зло тому, кто его отверг.

Таким образом, благо благом делает сосуд, который способен это благо принять в себя. Ибо, лишь принятое в сосуд благо становиться настоящим полезным благом. Истинным благом.

Следовательно, центральным элементом традиции является сосуд. И действительно во всех религиях он, так или иначе, присутствует. Например, чаша Грааля. (Далее следовало долгое перечисление аналогичных артефактов в различных культурах)

Когда что-либо находится в сосуде, оно является благом, и приобретает свойство полезности. Извлечённое из сосуда, оно мгновенно теряет полезные свойства, и вообще улетучивается. Поэтому сосуд, заполнившись благом, должен быть всегда закрыт, и его высшим символом является идеальный сосуд – банка с крышкой. Так как банка удовлетворяет всем качествам, которые должен иметь идеальный сосуд. Банка вместима (в нём можно хранить много блага), имеет широкое горлышко и, следовательно, легко заполняется (в него легко заходит благо), и имеет крышку (благо надёжно храниться).

Главное в сосуде стенки и дно. Дно символ – Земли, а стенки символ – берегов. Если вода находится на земле и со всех сторон окружена берегами, то такая вода повержена и собрана, и становиться благом. Наоборот, если вода окружает сушу, то такая вода душит сушу, например, буйствуя штормами и цунами, размывая берег, и становиться злом. (Следующие далее рассуждения о геополитике, и происках атлантистов мы, за ненадобностью, опустим)

Понятно, что всё это не могло бы овладеть массой, если бы Тугин не адаптировал своё учение к текущему моменту. А так как раз именно в этот момент решался кардинальный вопрос о судьбе революции – нести или не нести мумию Ленина обратно мавзолей, то Тугин ясно и убедительно доказал что нести её в мавзолей совсем не надо.

-Зачем нести Ленина в мавзолей? Чтобы положить в сосуд. Это правильно, так как жидкость в сосуде приобретает свойства блага, и погружённый в эту жидкость со свойствами блага, Ленин вбирает благо в себя, и находится во благе. Но что же будет потом? Его извлекут из сосуда, и Ленин выйдет из блага! Это плохо. И действительно, извлечённый из сосуда, Ленин постепенно начинает засыхать, а попросту умирать, и его через некоторое время снова надо погружать в сосуд с благом. Значит, Ленина надо просто всё время держать в сосуде, и тогда благо будет всегда вместе с ним. А мавзолей вообще не причём, и по большому счёту вообще не нужен. Надо лишь сделать сосуд прозрачным, что бы все видели вечно живого Ленина, и через это понимали, смысл истинного учения о благе. Что может быть более зримым свидетельством чуда – как вечно живой Ленин в сосуде полного блага! А что бы все узрели эту истину, его надо носить по всей суше, и тогда, узрев свет новой веры, все примут это учение, и объединиться вся суша, и будет повержено море! (Далее следовала лекция об основах геополитики и о вреде атлантизма.)

Это учение пало на благодатную почву. Всем уже надоевший зюгавский оппортунизм был решительно отвергнув. Народ узрел истину!
Радость масс не знала придела. Тут же из ближайшего гастронома притащили стеклянный сосуд, в котором ранее плавали карпы. Наполнили его раствором из лаборатории при мавзолее, и погрузили туда Ильича. После чего, с пением интернационала, понесли его по городу. Демонстрировать наглядный символ нового религиозного учения.

Это был триумф! Полный и неожиданный триумф! Ему ничто не могло помешать! Ни сопротивление милиции. Ни просьбы ГАИшников не мешать движению автотранспорта. Ни угрозы Лужка отключить в думе (а она к этому времени превратилась в штаб религиозной (или как говорили ещё – традиционалисткой) революции) свет и воду. Ни надпись “живая рыба”, на этом, первом “сакральном сосуде” в котором несли Ильича.

Свершилась мечта Тугина. Он создал новую религию! Он стал пророком! Он стал её первым магом и жрецом.

А, Зюга ? Судьба его мрачна. Он не прошёл испытания погружением в Благо, и был безжалостно отвергнут революционным народом.

Так как одним из выводов из этого учения было, что если злодея поместить в сосуд, то он должен умереть. Так как он будет, не совместим с находящимся в сосуде Благом.

Что, в принципе, и соответствовало наблюдениям. Например, в случае с Зюгой.

Ясно, что о том, какой вид должна была бы иметь кутузка, чтобы соответствовать новому учению, не могло быть двух мнений.

Потому и сидели Толик и его соратники в этих мерзких аквариумах. А чтобы их несовместимость с Благом была более наглядной, их поместили в раствор кислоты.

Воспоминания Толика были прерваны появлением многочисленной публики рядом с его сосудом. Он забеспокоился. Так как, когда трибунал решал, что пришло время окончательного испытания Благом, то публика гурьбой валила к сосуду, где это испытание должно было произойти.

-Неужели конец? – заволновался он.

Но публика смотрела на сосуд находящийся напротив него. Там был погружён в Благо Егор Гавнодар. В отличие от Толика, которому внимание быдла было уже совсем безразлично, он прятался в донной мути своих испражнений, раз в пол минуты всплывая для сосания воздуха.

Публика терпеливо ждала его появления.

Наконец, толстый слой мути на дне егоркиного аквариума слегка всколыхнулся. В следующую секунду, муть словно взорвалась, выбросив вверх бурлящие струи склизких фекалий, и, в образовавшемся мутном облаке показалась жирная туша Гавнодара.

Публика взвыла от восторга. Толику было хорошо видно, как они радуются и рукоплещут.
Гавнодар завис на мгновения, вылупив свои свинячьи глазки на людей, несколько, озадаченный, столь пристальным вниманием к своей персоне, после чего быстро и энергично заработал короткими толстыми задними лапами, решительно устремляясь к соску.
Присосавшись к соску, он напрасно чудовищно надувал щёки и пучил глаза. Воздуха не было. Гавнодар заметался. Заносился по аквариуму стремительной торпедой, бурно пеня мутную жидкость. В конце концов, он со всего маху врезался в стекло своим лысым черепом. Видно в надёжде его разбить.

Удар был такой силы, что посыпалась штукатурка, публика отпрянула с невольным вздохом. Но бронированное стекло выдержало.

Потрясённый и слабеющий Гавнодар упорно цеплялся за жизнь, и в отчаяние стал судорожно биться в стеклянную стену своей разбитой головой. Но силы уже оставляли его, с каждой минутой удары слабели и замедлялись.

Всё было тщётно. Лишь вода в аквариуме окрасилась в красный цвет. Ещё через несколько мгновений, толстая туша, несколько раз спазматически дёрнувшись, безвольно зависла, и стала медленно опускаться на дно, чтобы навечно скрыться в липком слое своих взбаламученных испражнений.

Ликующая толпа повернулась и подошла вплотную к Толику.

Он видел их радостные лица. Он видел, как светящаяся радостью мать поднимает и подносит к стеклу аквариума весёлое дитя. И он лихорадочно сосал и сосал трубку, пытаясь надышаться перед пришедшей за ним смертью. Смерти, которая имела сотни ликующих лиц. Лиц радостных людей жаждущих увидеть его конец.

Скоро в трубке воздуха не осталось.

Но он всё так же её сосал и сосал, непонятно на что надеясь.

Потом наступило удушье.

Толик спазматически дёрнулся, и тяжело задышал. Ему не хватало воздуха, и он увеличил мощность вентиляции салона. Но даже мощные струи, обдувающие его со всех сторон, не приносили ему облегчения. Он нажал на кнопку открывающую стекло двери.

Тот час же раздался мелодичный сигнал предупреждающей об нарушение режима безопасности.

-Анатолий Борисович, закройте стекло. Вы нарушаете инструкцию – послышался голос начальника охраны.

Но, Толик не обращал никакого внимание на настойчивые предупреждения. Он уже дёргал ручку двери, в надежде её открыть. Дверь не поддавалась, она была надёжно заблокирована во время движения. Тогда он, нарушая все правила и инструкции, высунулся из окна, и жадно дышал, дышал и дышал. И не мог надышаться. Всё душило и давило его. Ему хотелось выйти, вырваться из давящего салона на воздух, наружу. Машина казалось ему страшным аквариумом, в котором он очередной раз мучительно умирал.

Последний раз, только что, задремав на миг, по пути к Алхимику.

ГЛАВА 12. ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЕЩЕЙ.

-Изменить судьбу – эхом отозвался Толик, - Разве это возможно?

-Не знаю. Но надо попробовать – улыбнулся Алхимик.

-Но как?

-Попробую вам объяснить, в общих чертах, основную концепцию. Начнём с того что, лишь совсем недавно физики приходят к пониманию того, что мы знали всегда. Вселенная состоит из множества миров. Не планет, а именно миров, каждый из которых целая вселенная, со своим временем, со своей физикой. И их бесчисленное множество. И каждое мгновение они рождаются и умирают вновь. С первым мгновением большого взрыва началось создание всё новых и новых пространственно временных кластеров, каждый их которых полноценная вселенная.

-Какое отношение к судьбе имеет теория большого взрыва?

-Имейте терпение. Второй момент это сознание. Зачем дано человеку сознание? Только для одного осознать. Но что осознать? Взрыв (будем пока так называть первопричину всего) породил, и продолжает порождать всё новые и новые вселенные, в которых возникает сознание. Зачем? Зачем нужно сознание? Ответ только один - Взрыв породил сознание во всех своих бесчисленных вселенных, чтобы их осознать. Чем является Взрыв сейчас? Множеством всех этих вселенных. Если он породил сознание, то только для того чтобы осознать мироздание. Осознать себя. Но осознать себя, это, значит, осознать эти миллиарды и миллиарды миров. Осознавая всех их, он осознаёт себя. Иными словами Взрыв осознаёт себя через бесчисленное количество сознаний осознающих себя. И следующий вывод из этих рассуждений, всё это рождено только ради одного – породить сознание, которое является всеми этими бесчисленными снами.

-Но ведь в реальности мы все тут осознаём один и тот же мир. Другого нет.

-Ошибаетесь. Каждый сон – это новый мир, новая вселенная, со своими законами и временем. Ваш сон, мир который вы осознаёте, есть только у вас и он только ваш.

-То есть солипсизм. Есть только мои ощущения.

-Есть только ваши сны. Есть только поток сознания. Больше ничего. Вы только сон, который видит всё это, порождённое Взрывом. И, следовательно, ЧТО порождает этот Взрыв вновь и вновь, творя бесчисленные вселенные? Звёзды, камни, атомы? Материю? Понятно, что нет. Ведь всё это появляется для него только тогда когда он это можно осознать. Тогда зачем нужна ему вся эта материя, если она есть вне сознания? Значит, материя имеет смысл, только если её осознают. Значит, без осознания она вообще не нужна. Более того, как что-то можно породить, а лишь потом осознать? Ведь, наверное, перед каждым актом творения должен лежать идеальный образ того, что хотят породить. То есть осознание. Но тогда, зачем творить что-то ещё, если достаточно создать только иллюзию? Следовательно, взрыв порождает сознание. Только сознание. Бесчисленное множество сознаний. Или правильней снов.

Толику опять начало казаться, что его надувают. Какие-то адаптированные к современному сознанию будисткие софизмы. Типа сознание Будды, и другая модная нынче дребедень. Это было настолько далеко от того что он ожидал услышать, что вслед за было вспыхнувшей нежданной надеждой, его настроение резко качнулось к глубокому разочарованию.

-Надо попробовать, как то завершить эту дискуссию и смыться побыстрей – решил он и начал несколько агрессивно:

-Всё понятно. Есть только сон. Сон Будды. Надо понять, что есть только это, а всё остальное пустота. И так далее. Спасибо, слышали, только судьба то тут при чём?

-Имейте терпение. Вы никогда не задумывались, почему ваша судьба сложилась так или не иначе? Случайность? Но, признав это, мы должны будем понять, что тогда вообще нет никакого смысла. Если миром правит случайность, то не может существовать никакая структура. Элементы никогда бы не смогли бы соединиться вместе, чтобы создать что-либо устойчивое. Сколько бы не работал генератор случайных чисел, осмысленной картинки не получится. Значит не случайность - творец этого мира. Но что тогда? Чья то воля? Непонятная нам воля, которая определяет, что будет так и не иначе? Но если есть некто, от чьей воли, зависит всё в этом мире, то тогда он величайший тиран. И судьба зависит лишь от его каприза, прихоти, а значит опять от случая. Ещё более плохого случая. И тогда есть только два пути у человека, или быть его рабом, или восстать и потерпеть поражение. Убить себя, и тем погасить своё сознание, которое в этом случае является лишь отражением его деспотичной насмешки.

-Это и есть, по-вашему, изменить, судьбу? – иронично заметил Толик.

-По-нашему, это называется Штурм Неба. По-нашему, - Алхимик произнёс это с некоторым сарказмом, как профессор, который вынужден дискутировать со студентом - несмышлёнышем, - может быть только два выхода из потока неугодного нам сознания: Штурм Неба или Обретение Судьбы. И они всегда идут рядом. На Штурм Неба вы явно не годитесь, остаётся попытаться обрести судьбу.

-Разве у меня и так уже нет судьбы.

-Если она вас устраивает, то я вас немедленно оставлю наедине с вашими кошмарами.

Толик поёжился, и быстро спросил:

-Но как, как это возможно.

-Я стараюсь вам объяснить, но вы сбиваете меня своими вопросами. Итак, продолжим. Если есть бесчисленное множество вселенных, и не слепая случайность правит миром, то не логично ли предположить, что каждая такая вселенная реализация одного из бесчисленных возможных вариантов мироздания. Каждая такая вселенная сама по себе несёт деспотизм родовой травмы, слепой случайности лежащей в её основе. Каждая такая вселенная убога и несовершенна. Ведь она лишь случайное порождение. Игра случая. Вариант одной из бесчисленных возможностей реализации. И поэтому изначально убога и ущербна. Но все вмести, дополняя друг - друга, они реализуют и выявляют все варианты развития, и в целом картина мироздания полна и логична.

-Ну и что следует из этого для нас практического? – буркнул Толик, потеряв мысль, и воспользовавшись правилом, что если не понимаешь, о чём идёт речь, то спроси, что тебе с этого будет.
-Остался всего лишь один шаг. Будьте терпеливы. Все эти вселенные осознаются. Осознаются нами. Процесс осознания мы называем сном. Когда вы видите сон, то рядом с вами есть бесчисленное количество сознаний видящих другие варианты вашего мира, в настоящем, видевшие в прошлом, увидящие в будущем. Если мы возьмём все эти варианты, то мы получим кластер, содержащий все возможные реализации вашего сна. Все ваши сны. Вот этот кластер мы и называем судьбой. Вашей судьбой.

-Вы говорите, что рядом со мной есть бесчисленное количество сознаний видящих другие варианты мира. Чьи это сознания? Кто они?

-Да это же всё вы! Вы и есть весь этот бесчисленный поток сознания разных вариантов вашего мира, вашего сна! Осознав их все, вы обретёте их. Осознать – значит обрести! Единственное что нам принадлежит по право, и что у нас никто не может отнять – это лишь догорающая искра памяти о виденных нами иллюзиях. Осознав их все, мы обретаем судьбу. Посмотрев один сон, мы в это же время смотрим и бесчисленное количество других. Одновременно. Одни кончаются, другие начинаются. И новый каждый раз, лишь слегка изменённый вариант прошлого. И всем нам суждёно смотреть и смотреть эти почти одинаковые сны. Без конца. До скончания самого времени. Но эти сны, тем не менее, разные, каждый раз они приходят немного другие.

-Ну, я же вижу сейчас … один поток сознания. Один сон. Как же я могу быть одновременно теми, кто видят другие сны? И сколько же времени надо осознавать все эти бесчисленные варианты снов, чтобы все их “обрести”?

- Просто сейчас вы зафиксированы на одном варианте. Все ваши сны очень похожи. Иногда, даже так, что вы не в силах их отличить друг от друга. Все эти бесчисленные варианты мироздания разбиты на устойчивые однородные группы. Именно этот феномен создаёт индивидуальность и личность. Иначе личность была бы невозможна. Был бы калейдоскоп бессвязных быстроменяющихся образов, безумная рябь ничем не похожих и не связанных друг с другом случайных видений. Нужно только понять ширину коридора вероятной флуктуации вашего мира, вашего сна. Нащупать границы, а после, выделить единые для них элементы. То, что не подвержено флуктуации. Выделив их, мы получим якоря, реперные точки. Которые, позволят, быть может, понять, как ваши сны можно упорядочить. Как их подчинить своей воли.

-Ну, как это возможно?

-Есть такое понятие “вечное возвращение вещей”. Вас когда-нибудь пронзало ощущение, что это когда-то уже с вами было? Пронзало, я знаю, иначе вы не попали бы сюда. Так вот это и есть якорь, реперная точка, то, что не подвержено случайным флуктуациям, то, что сохраняется во всех бесчисленных вариантах вашего сна. Одна из них смерть. Но есть и другие. Это образы, так как они всего лишь элементы сознания. Осознав их, и зафиксировав, можно выделить ряд образов, которые упорядочивают ваши сновидения. Тогда из всех бесчисленных вариаций можно будет выделить некую последовательность снов, которые будет постоянно идти по кругу. Если зафиксироваться на них, то к вам будут возвращаться одни и те же иллюзии в одинаковой последовательности. Это и будет то, что называется “вечное возвращение вещей”. А значит, вы получите власть над ними. Власть над своей судьбой. Символ этого – змея, кусающая себя за хвост.

-Не понял в чём власть?

-Как в чём? Вы больше не будите игрушкой в руках неведомого вам рока. Случайность и неопределённость уйдёт из вашего мира.

-Но если это будет набор кошмаров, то, что мне с того они будут повторяться?

-Выход возможен. Полностью осознав их, вы можете, при моей помощи, конечно, поместить их в другой поток сознания, навсегда избавившись от них.

-Но что мне останется? Если мои сны станут снами другого? Ведь по вашему учению именно сны и являются моим существом.

-К вам придут другие грёзы. Те, которые вне этого кластера. Вы измените судьбу.

-А будут ли они лучше прежних?

-Надеюсь.

-Вы не ответили на мой вопрос?

-В облаке вариантов вашей судьбы, должны быть сны и с благоприятным исходом. Вы, сейчас, фиксируетесь на преобладающем неблагоприятном потоке. Иначе вы бы и не пришли за помощью. Выделив их ядро, и объединив в отдельный кластер, мы сможем, как я уже говорил, импортировать их в поток снов другого человека, медиума. И вы избавитесь от них. Ваша судьба изменится.

-Иными словами вы выделите группу неблагоприятных снов, перенесёте её медиуму, а мне останутся только благоприятные?

-Примерно так.

-А оставшиеся точно будут хорошими?

-Хороший вопрос? Видите ли, в чём трудность, Взрыв развивается. Каждое мгновение рождается бесчисленное количество новых миров. Новых снов. Новых иллюзий. Всё новые и новые вселенные требуют осознания. А значит, всё новые и новые сознания начинают свою жизнь. Эти новые сны врываются в уже существующие потоки, меняют их, порождают неопределённость. Поэтому поток вашего сознания подвержен непредсказуемым изменениям. Никогда нельзя сказать наверняка, что с ним будет в следующее мгновение.

-А что же тогда делать?

- Я объясню кратко, в самых общих чертах, суть нашей технологии. Мы попробуем определить устойчивый кластер, то есть устойчивую группу снов, и, затем, мы отбрасываем все другие варианты. Предварительный анализ подсказывает мне, что в вашем случае это возможно. Если Взрыв порождает всё новые и новые миры, то мы пытаемся отстраниться от всего нового. От того, что вносит неопределённость и хаос. Сузить поток. Наша задача сузить вероятность флуктуации, в надежде получить лишь хорошо изученную группу последовательно меняющихся иллюзий. Так мы останавливаем движение. Заменяем, несущее неопределённость, развитие Взрыва подвластной нам кинематической схемой. В которой не будет пугающей вас своей непредсказуемостью развития. Если нам будет сопутствует успех, то выделенные нами грёзы будут легки и приятны. Но даже если нет, то они всё равно, через несколько циклов, станут вам знакомы, вы привыкните, и как-нибудь приспособитесь к ним. Увы, мы не можем пока победить Взрыв до конца. Мы способны лишь вырывать у него отдельные куски мироздания. Огородиться от него. Возможно, когда-то в будущем мы остановим движение и направим время вспять. Это и есть наша сверхзадача. Вместо бесконечного расширения, рождающего все новое и новое сознание, начать сжимать мироздание, пока оно не сожмётся в точку полностью покорную нам. Но сейчас, мы лишь можем отстраниться от взрыва, от всего нового и неопределённого что он несёт. Закрыть от его новых образов наши потоки сознание. И тем, урвать из его власти хоть что-то, например, кластер ваших иллюзий. Вас.

-То есть, до конца вы не уверены.

-Мы сражаемся с очень серьёзным противником. Но повторяю, у вас нет выбора. Если вы вошли в Храм через кабинет уродов, ваш путь предопределён. Негативный поток ваших снов столь глубок, а своим вторжение в кабинет уродов, вы столь активизировали его, что только мы можем дать вам надежду и шанс на избавление.

-Но если в результате взрыва в мой поток сознания могут попадать новые варианты снов, то, значит, можно дождаться прихода и благоприятных иллюзий?

-Да, но тогда у вас должна быть воля и сила на мятеж против старых иллюзий. Новые сны приобретают силу судьбы только через жертвенное самоотрицание себя. Это путь Штурма Неба. Вы готовы к нему?

-Звучит угрожающе.

-Это трудно, да и, к тому же, этот путь закрыт для вас. Как закрыт для каждого, кто вошёл в Храм через кабинет уродов. Вам остаётся лишь попробовать обрести судьбу. Вы согласны?

-Я согласен.

-Это хорошо. Приходите завтра. Тогда и начнём сеанс.

-А что мне будет сниться сегодня?

-Завтра узнаем. Попробуем увидать горизонт благоприятной реализации вашей судьбы.

-И я во сне не умру?

-Умрёте, - Алхимик, кивнул на банку с рыжим глистом. – Увы, вы сделали выбор, вам суждено умирать. Вопрос только как?

Уже в дверях Толик остановился.

-А то с чем вы боритесь это Бог?

Выдержка изменила Алхимику, он как-то спазматически дёрнулся и затравленно оглянулся, словно ожидал увидеть что-то неприятное за своей спиной.
-Не вы, а теперь мы – поправил его, сразу ставший серьёзным и усталым, Алхимик.

- И называете его Взрыв. И никогда больше не называйте его так, как только что произнесли. Особенно в Храме. Это может очень дорого стоить. Он очень серьёзный противник.