Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

ГЛАВА 18. ТЕАТР ВРЕМЁН ПРАВЛЕНИЯ ДИНАСТИИ НАЗАРБАИДОВ.

В вестибюле было пусто. Шли лекции. Толик стал вышагивать по пустым коридорам.

-Быть бедным хорошо, потому что благородно и непозорно. Если человек беден, то он заведомо честен. Если человек беден, то он хороший человек, и когда мы говорим и думаем о нем, у нас что-то наворачивается на глаза... Не так с богатым.... Богатым быть нехорошо, неправильно... Богатый человек едва ли хороший человек... И когда мы думаем о нем, нам зло и неприятно – послышался голос Тугина из-за приоткрытой двери.
-У, сволочь, и чему же он учит, гад! – прошипел Толик и заглянул в аудиторию.
Ему открылись длинные ряды одинаковых чёрных шапок. Слушатели внимательно слушали мэтра. Все они были мальчиками из семей вновь обращённых в истинную веру каракалпаков. Девочек не было, им учиться совсем не полагалось. Азиатская же молодёжь не нуждалась в учение, так как и так всё знала про то, что нужно делать, чтобы быть истинным «человеком длинной воли», хранителем традиций великой степи, наследником Чингисхана. Для азиатов были медресе, но вновь обращённых каракалпаков туда не пускали, для них было заведение учителя Тугина, или как он теперь назывался “великий учитель истины Ту Гин”.
Ту Гин тряс своей узкой, длинной, стриженной на китайский манер бородой. Был он облачён в мохнатую белую шапку и зелёный, шитый золотом цветастый халат. Толик знал, что под шапкой он тщательно выбрит. Толика захлестнула зависть к этой его белой мохнатой байской шапке.
-А всё ведь из-за него! Из-за этого шарлатана! – заскрипел он зубами, и на него нахлынули воспоминания.
-Да если бы не эта дурацкая выходка этих скинхедов, могло бы ничего и не быть! Морочил бы и дальше экзальтированную молодёжь своим бредом, и всё бы так и катилось. Однако какая малость, может так круто изменить судьбы мира! – стонал Толик.
Дело в том, что однажды после какой-то пьянки в своём псевдоуниверситете Тугин довольно поздно отправился домой. Было темно. Прохожих уже не было. В подворотне он почувствовал, как кто-то нанёс ему мощный удар в затылок. Он упал.
-Ну что ребята, где хлороформ – услышал он молодые и задорные голоса, и перед его глазами показались высокие берцы.
Он попробовал что-то сказать, но тут его рот и нос залепили пропитанной хлороформом тряпкой. Последнее что он увидел, это было весёлое лицо молодого стриженого человека.
Непонятно через сколько времени, Тугин очнулся в каком-то незнакомом месте. Соображал он туго. На ногах держался с трудом. Кто-то его поддерживал по бокам. Но всё его внимание было поглощено какими-то манящими огоньками вдали.
-Туда иди, там тебя ждут – услышал он голос над ухом, и кто-то его подтолкнул по направление к свету.
Шатаясь, Тугин побрёл на это манящее сияние.
Там действительно его ждали. Все телеканалы, информационные агентства, газеты были оповещены о сенсационном интервью, которое согласился дать в этих романтических условиях, уже две недели как пропавший, изотерик. Скоро Тугин оказался под светом многочисленных софитов, на него смотрели десятки камер, к нему устремились сотни микрофонов. Увидав его, видавшие виды работники СМИ издали восхищённый вздох.
-Вот это перфоманс!
Тугин был выбрит наголо. От его лопатообразной бороды осталась узкая длинная китайская бородка, и чем то неуловимым он походил на разжиревшего Рериха, на нём был расшитый драконами ватный зелёный азиатский халат, и пестрые туфли с длинными загнутыми носками.
Ошалело оглядываясь, Тугин, до конца не соображая что же происходит, объявил что ему выпала честь озвучить послание Махатм о начале великой евразийской революции, целью которой является построение великого Турана.
Воспоминания Толика были прерваны звонком. Колокольчиком тряс сам учитель Ту Гина, пророк огненного ислама, ректор этого заведения Жемаль.
-А ты что тут делаешь, пёс? – грозно спросил он, надвигаясь на Толика.
-Господин, великий учитель, я всего лишь хотел посоветоваться с Вами и учителем Ту Гином, можно ли нам, лишённых права принять истинную веру и стать каракалпаками, организовать театр при вашем университете? – пролепетал склонившись Толик.
-Театр? Какой театр? А что вы там будете показывать? Атлантизмом умы смущать? – это уже спросил подошедший Ту Гин.
-Что вы, что вы, великий учитель, никакого атлантизма не будет – залепетал Толик, протягивая папку. – Я тут подготовил проект программы. Не изволите ли взглянуть?
-Хм, постоянный парад уродов. А что? Так сказать парад побеждённых ничтожеств. Типа наглядное пособие к лекции о деградации, которую несёт атлантизм. Коллекция чудовищ! Мамлей будет в восторге! Это то, что надо! Это прямо по теме! Собрание живых дегенератов. Новый вид кунсткамеры! Превосходно! А какой материал для эзотерических исследований! Но надо с муллой посоветоваться. Без него ничего нельзя решать. Ты же понимаешь? Он сейчас на втором этаже стойбище разбил, пошли – заключил он и направился с Жемалем к лестнице на второй этаж.
Толик покорно, и всячески показывая почтение, часто кланяясь и старательно кривляясь, засеменил за ними на почтительном расстоянии.
В шатре муллы новейшего университета, сидел сам малый бай Лимон. Он был главным баем каракалпакской молодёжи. Когда Толик с компанией вползли в юрту (так полагалось по ритуалу, ведь мулла был из рода самих Назарбаидов) Лимон увлечённо говорил:
-Погубит нашу империю оппортунизм. Юрты в комнатах ставите. Разве это правильно! Уничтожать надо города, под корень уничтожать. У моих ребят давно руки чешутся. Только пайцзу дай, и мы всё снесем! Ты своим богдыханам это скажи. Будите цепляться за европейский комфорт, сами не заметите, как окажитесь у них в услужении. Белых дьяволов можно только давить, давить, давить … - и он зашёлся простуженным кашлем.
Сам Лимон не ставил свою ярангу внутри помещений, а принципа ради, исключительно с наружи. Потому мёрз и болел, старый.
Ту Гин и Жемаль уселись на корточках рядом с очагом. Толику не полагалось пересекать порога юрты, и он остался снаружи, на четвереньках.
После долгих и томительных минут ритуальных приветствий и славословий, распития кумыса, выкуривания косяка, Ту Гин, наконец, кивнул Толику, что можно обратится с просьбой.
-Присветлейший учитель верующих, я мерзкий пёс, коему отказано в принятие истинной веры, ношение чёрной шапки, тот, кто никогда не станет каракалпаком, молю тебя дозволь моему народу малую толику утешения, дозволь ему открыть театр.
-Как это утешит тебя и твой презренный народ? – спросил мулла.
-Мы откроим всем грани нашей души. Покажем всем, какие мы есть. Выразим себя. Больше поймём кто мы такие. И через просветление, приходящие через искусство, мы станем лучше.
-Вы хотите обмануть и разжалобить нас, чтобы мы позволили вам принять истинную веру, надеть чёрную шапку, и называться каракалпаками. Тогда вы вползёте в плоть нашего народа и разложите нас – ответствовал мудрый учитель верующих.
-О нет, о нет, мы будем показывать какие мы плохие, какие мы порочные, чтобы истинные правоверные отшатывались от нас и понимали, как мерзок и страшен порок - взвопил Толик.
-Зачем нам лицезрение порока?
-Чтобы понять собственное совершенство и силу, чтобы увидеть своё превосходство, и чтобы всегда перед глазами было напоминание о том кем можно стать, лишь на шаг отойдя, лишь на миг забыв, об истинной вере.
Азиат задумался. И без того не широкие глаза превратились в щёлочки. Он, не торопясь, вставил в рот какую-то пластину и, придерживая её левой рукой, стал правой теребить её. Полились однообразные тоскливые звуки. Ту Гин, Лимон и Жемаль откинулись назад, скрестили руки на животе и зажмурились, придав лицам непроницаемое выражение.
Наконец мулла молвил:
-У нас принято, иногда, перед охотой, чтобы она была удачной, разыгрывать сцены погони за зверем. Это древний обычай. Это … - мулла повернулся к Ту Гину со знаком вопроса на своём блинообразном лице.
-Традиция! Традиция! Высшая форма проявления истинного знания и народной души … – радостно воскликнул он.
Ту Гин хотел и дальше продолжать развивать свою мысль, но мулла лёгким движением прервал его, и продолжил:
-Таким образом, адомат (при слове адомат Лимон заёрзал, недовольно сопя) разрешает нам только такого рода лицедейство. Готовы ли твои люди изображать дичь на этих представлениях?
-Готовы, готовы – с радостью закивал Толик.
-Мы собираемся завтра охотиться на зайцев. Будешь изображать зайца – заключил мудрый Назарбаид.
Он хлопнул в ладони. Тот час нукеры привели с дюжину гончих. Мулла долго гладил и целовал возбуждённых собак. Казалось он забыл об разговоре. Наконец он приказал Толику:
-Ну, давай, беги.
-Куда? - Толик был обескуражен.
-Куда хочешь. По коридору и дальше. Ты будешь зайцем.
-Так ведь это же должен быть спектакль. Понимаете спектакль! Я лишь должен буду изображать зайца! Только изображать! Нужна партитура, сценарий …
-Ну да, ведь ты, гяур. Ты не настоящий заяц. Изобрази его. Покажи нам, интересны ли будут те спектакли, которые ты нам предлагаешь. Давай раздевайся. Зайцы одежду не носят. И беги. Вот тебе на первый раз и вся партитура.
Делать было нечего, пришлось снять рваные лохмотья, в которые за сутки превратилась его дорогая одежда. Толик неумело запрыгал, изображая зайца.
-Ату его, ату его – вдруг услышал он за своей спиной.
Тут же он понял, что эти азиаты спустили на него настоящих собак.
-Дикари, никакого представление о том, что театр только иллюзия – только и подумал он.
Дальше думать было уже некогда. Надо было в прямом смысле спасать свою шкуру. Толик вскочил на ноги и побежал, что есть силы. За ним слышался лай, нагоняющей его, собачьей стаи. Толик бежал по коридору, собаки буквально хватали его за голые пятки. Внутри здания он как-то ещё мог от них уворачиваться, петляя по лестницам и узким проходам, но скоро путаный коридор кончился. Он выскочил во двор и тут же поскользнулся. Тот час же в него вонзились десятки острейших клыков. Собаки безжалостно рвали Толика, и никто, похоже, и не думал их останавливать. Наоборот радостно подбадривали, пришедших в неистовство от крови, зверей.
Так закончилась первая попытка открыть театр в Великом Туране, процветающим под благословенной и благочестивой власти династии славных Назарбаидов, потомков и прямых наследников династии великих Ченгизидов.

ГЛАВА 25. ОБРЕТЕНИЕ СУДЬБЫ.

-Зачем все эти театральные эффекты – просипел Толик, чувствуя как бешено начинает, колотиться его сердце.

-Ошибаетесь, это не театр. Это судьба. Это, наверное, будет самой удивительной материализацией Сукуба, которое мне предстоит сделать. Вы действительно необыкновенный экземпляр. Обычно в этот зал входят из зала зеркал. Оттуда сейчас и появилась Зара. Вы же вошли с другого конца. Наверное, это знак, знак того, что все элементы собраны, и после извлечения вашего Сукуба я смогу закончить Деланье в Чёрном.

-Но что будет со мной?

-Вы останетесь здесь. Ваше место рядом с Пал Палычем.

-Но я не хочу!

-Мало ли что вы не хотите. Так нужно. Зара, начинай.

-Но вы обманули меня! Если бы я знал, что обретение судьбы и вечное повторение вещей будет выглядеть, так как сейчас, я бы никогда не согласился на эту аферу.

-Вечное возвращение вещей, обретение судьбы - это путь философов, мудрецов, созерцателей. Когда человек годами самоанализа, пристальным взглядом внутрь себя, самосозерцанием и отречением от соблазнов, суеты и пороков прозревает сущность мира и законы кармы, только тогда он обретает судьбу и заслуживает вечное возвращение. Когда путь самосовершенствования позволяет ему на миг прикоснуться к высшему существу, и тогда, он словно далёкой звездой зажигает над миром, свет, которой льёт смертным надежду и указует им путь, только тогда он обретает власть над судьбой. Понятно, что этот путь не для вас. Ваш путь - парад уродов. Ваше место в этом ряду истуканов. Быть терафимом. Свидетельством моей мощи и торжества моей магии. Вот ваша судьба. Она теперь принадлежит не вам, а мне. Я обретаю её.

-Но вы же мне обещали!

-Я обманул вас. Это лож во спасение, во имя великого дела, бесконечно большего вас. Я занят очень серьёзной борьбой, мне позволено немного слукавить, чтобы получить необходимое для Храма.
-Меня?

-Вас.

-Я не ваша собственность.

-Ошибаетесь. Уже давно моя. Вы давно уже служите мне. Зара, стержень – промолвил Алхимик, насмешливо глядя на потеющего Толика.

В руках у Зары блеснула холодным отблеском металла какая-то острая и тонкая спица.

-Ага, вот что было воткнуто в затылок Пал Палычу – сообразил Толик. – Да они маньяки и убийцы. Куда же я попал! Всё пора действовать. Это последний шанс!

Он выхватил маленький двуствольный пистолет, который он предусмотрительно стал брать с собой на все сеансы в этом “храме”, и направил его на Алхимика.

-Не двигаться! Тут всего две пули, но с такого расстояния я не промахнусь. Не подходите ко мне! Я не позволю вогнать мне в голову эту вашу штуку.

-Эту что ль? – Алхимик, с саркастической улыбкой, кивнул на стержень в руках Зары. – Помилуйте, это не для вас. Это для куклы. Зара, покажи.

Зара воткнула стержень в голову Сукуба и с силой стала вгонять его дальше и дальше. Было видно, как напряглись жилы на её морщинистом пергаментном лбе, как затряслись от напряжения её худосочные руки, как она закусила свои бескровные губы. По-видимому, нельзя было даже на мгновение остановиться, пока стержень не был полностью вогнан в марионетку.

Как только стержень коснулся деревяшки, Толика, словно, потряс удар мощнейшего тока, и его полностью парализовало. По мере того как стержень входил в Сукуба, немыслимая боль охватывала его члены. Это была невиданная боль. Всё пылало в нём, каждая клетка. Когда стержень полностью вошёл в деревянную куклу, его полностью заполнила боль. Но способность видеть, мыслить и говорить ещё у него осталась. Сквозь марево сжигающего страдания он видел, как Сукуб задрыгал конечностями, как он начал бить ими, и жалобно скрипеть, стонать всеми своими ожившими деревянными кольцами. Но как он не стучал конечностями, как не дёргался, как не кряхтел, он не мог подняться. Сукуб безвольно лежал. Тело его, в которое было вставлен стержень, оставалось неподвижным и словно прибитым к столу. Как будто стержень имел чудовищный, непреодолимый вес. Толику почему-то стало ясно, что ему больно, безумно больно. Так же больно, как и ему самому. Что теперь у них одна боль на двоих.

-Отпустите меня. Я заплачу. Я всё отдам. Не хватит моих капиталов, помогут мои партнёры. Можно получить огромные деньги. Не теряйте этого шанса. Подумайте. Избавьте от страданий. Умоляю!

-Как вы все неоригинальны. Предлагать золото Алхимику, познавшему секрет философского камня, согласитесь, странно. На моей памяти всего лишь один человек оказался достаточно умён и проницателен, чтобы предложить пустой кошелёк. Тогда, единственный раз за все годы практики я был тронут. Иногда, один красивый жест стоит целой судьбы. Но это было давно. Люди мельчают. Деградация. Что поделать.

-Если вы алхимик, то вы должны добывать золото. Но зачем вам делать его, если я и так вам его дам. Я отдам всё, что у меня есть. Много золота, много. Зачем вам стараться, если можно получить и так?

-Мы говорим о разном золоте. То золото, которое я стремлюсь получить, это не жалкая мера обмена, как у вас. То золото, которое, я ищу, порождает все ценности в мире. Не покупает, а порождаёт. Чувствуете разницу? Она существенна. Ваше золото и алхимическое совершенно разные вещи.
Видите, есть два пути добыть алхимическое золото. Первый, сжечь огнём и страданием всё, что не является им. Это путь взрыва. Он подразумевает, что есть в этом нечто цельное и твёрдое, то, что не возможно разложить, то, что остаётся всегда самим собой, и не подвержено тлену и гниению. Именно в поиске этого, взрыв всё дальше и дальше гонит свой жар и энергию, подвергая всё испытанием своего огня. Его золото, это частица его же огня. Он жаждет встречи снова и снова с его же искрами, что ещё не погасли. Он жаждет их собрать воедино. Это путь взрыва, путь огня. Путь боли, страдания и самопожертвования. Ибо нет, для вставшего на этом путь, иного выхода как испытать себя огнём самосожжения в безнадёжном штурме небес.
Мой путь другой. Мы верим в другую идею. Так всё смешать и сгноить, что драгоценным может быть объявлено всё что угодно. Так как не будет ничего кроме одинакового гноя, из которого можно будет слепить любого кумира. Когда всё разложено и перемешано, когда не остаётся ничего твёрдого и изначально истинного, когда всё погаснет, то всё станет относительным, эфемерным, и вот тогда то истиной и красотой можно будет провозгласить всё, что нам будет угодно. Любая химера может стать высшей ценностью.
Это мой путь, путь Алхимика. Наш спор о самой сути того, что есть ценность в этом мире. Так вот, чтобы разложить и сгноить всё до нужной стадии, мне нужна соль, соль разложения. Элементы, которые сгнили до основания, которые являются символом порока и предательства, и, которые, несут идею разложения в себе. То, что стало самим воплощённым разложением. Таким как вы. Один из них вы. Обретая вас, я утверждаюсь в своей силе, мощи своего Храма, и правильности пути по которому иду. Вы для меня только инструмент, материал, орудие.

-Но боль? Такая боль! Чем же ваш метод лучше практики взрыва, если такая боль? Умоляю, зачем вам так мучать меня? Избавьте меня от этого Ада – сипел Толик, словно плывя в раскалённом мареве пылающего страдания.

-Но от боли мы вас, конечно, избавим. У меня нет стремления, наказать вас. Наш Храм не Ад. Огонь Ада не для вас. Вы избежали Ада. Наоборот, я дарю вам вечность и почётное место в нашем пантеоне. Боль пройдёт, как только из вас выйдет Сукуб. Смотрите в зеркало, это нужно видеть. Вам суждено стать свидетелем торжества моего мастерства - Алхимик встал из-за стола.

Толик, наверное, даже если и захотел не смог бы не смотреть в зеркало, стоящее теперь прямо перед ним за столом. Это было единственное, что ему ещё осталось. Он не мог двигаться, он не мог закрыть свои, казалось вылезающие из орбит, глаза, он не понимал, как он дышит, и дышит ли он уже вообще. Сгорая, он мог только смотреть и смотреть в это огромное зеркал, беспощадно отражающее его унижение, и шептать и шептать, едва шевеля непослушным языком и бесчувственными губами, словно скованными анестезией, мольбу о снисхождение.
Алхимик встал за его спиной, и он отчётливо увидел, как в его руках сверкнул длинный и узкий клинок. Маг тщательно примерился, направив лезвие прямо в его макушку, и с усилием вонзил его в Толика. Зара со всем вниманием смотрела на своего хозяина, и как только лезвие вошло в рыжую шевелюру, она стала медленно вытягивать стержень из Сукуба.

В торжественном молчание Алхимик вгонял лезвие всё глубже и глубже в толикову плоть, а Зара втягивала стержень из деревяшек Сукуба.

И всё это Толик видел отражённым в огромном старом слегка потускневшим зеркале. Но странно, по мере того как лезвия клинка входило глубже и глубже, боль покидала его измученное тело. По тому, как переставали пылать те или иные его органы он чувствовал куда, до какого уровня, дошло остриё. Метал клинка, вонзаясь в плоть, нёс ему избавление от невыносимых страданий, словно холод метала гасил сжигающий его огонь. Боль уходила, но вместе с приходящем на её место бесчувствием, его заполняло отчаянье и тоска. Вместе с болью, он понимал, он терял последнее, что связывало его с жизнью, и с чем-то ещё, с тем, что делало его личностью, именно им, Рыжим Толиком. Странно, но он начинал страстно желать боль, всего его захлестнуло непонятно откуда пришедшее знание, что лучше нескончаемые и вечные адские муки, безумная боль, страдание, чем, то, во что он превратится с уходом её.

Ад уже не страшил его. Ад казался ему уже избавлением. Избавлением от того, чем он сейчас становился.

Тело Сукуба, напротив, по мере того как из него выходил стержень, приобретало подвижность. Кольцо за кольцом начинали двигаться, дёргаться вибрировать, как казалось, радостной дрожью освобождения от небытия. Он уже пытался подняться, выгибался, и лишь ещё не ожившие кольца рядом с его головой оставались скованные не до конца вышедшим стержнем.

Настал момент, когда боль покинула почти всего Толика. Лишь в самой нижней области его тела, куда не ещё дошёл клинок, ещё теплился огонь страдания. Одновременно, бьющаяся в судорогах и выгибающееся дугой, тело Сукуба приобрело полную подвижность. Лишь голова оставалась прикованной к поверхности стола. Стержень из Сукуба был практически вытащен, клинок в Толика был введён почти на всю свою длину.

Но главное, Толик понимал, что это всё, изменить уже ничего нельзя. Это конец. Осталось всего одно усилие, ещё одно движение, и страшный клинок навечно пригвоздит его плоть к этому “трону”, и он тогда навечно останется лишь ещё одним экспонатом в коллекции этого чудовищного паноптикума. Навечно. Он вдруг ощутил, что значит это слово. Это значит, что нет времени, он будет вне времени. Даже в Аду есть тягучее и медленное время, даже в Аду. А значит, и бесконечный Ад имеет конец и надежду. Время преодолевает всё. Почти всё. Надежда есть везде, даже в смерти, но только не в том, во что его сейчас превращали. Безжалостный клинок, выдавливая из него боль, уничтожал последнее, что связывало его с чем-то незаметным и неуловимым, тем, что раньше казалось таким несущественным и ненужным, но всю безмерную ценность которого, он ясно и безнадёжно оценил именно сейчас, когда терял её уже навсегда. Ему оставалось лишь отчаяние и осознание безнадёжности. Не в силах уже ничего изменить, он в невероятной тоске смотрел и смотрел, как Алхимик и Зара свершают последние действия ритуала.

Клинок прошил Толика насквозь, с силой войдя в дерево сидения, надёжно и навечно пригвоздив его к креслу, и освободив от последних страданий. Сукуб, как только, стержень вышел из его головы, вскочил и бешено запрыгал, всеми своими ожившими членами отбивая безумную дробь.

Сознание не ушло вместе с болью. Лишь чувства погасли, пропали тоска и отчаянье. Всего его залило равнодушие. Безучастно, как сквозь мутное стекло, бесчувственный и равнодушный, Толик видел, как всё пространство заполнили радостные, бешено скачущие и трещащие всеми своими деревяшками Сукубы, видно приветствующие пополнение в своём племени.

Алхимик и, оскалившаяся в чудовищной улыбке, ведьма устало и счастливо смотрели на их сумасшедшее торжество. Потом они подошли к Толику. Алхимик, стал вращать рукоятку меча. Скоро он её отвинтил. Из Толиковой макушки выпирал небольшой болт, на который и был привинчен весь испещрённый кабалистическими знаками эфес. Алхимик несколькими точными и сильными ударами массивной ручкой вогнал этот болт по самую шляпку в теперь уже абсолютно бесчувственную толикову черепушку. Затем взъерошил его рыжую шевелюру, видно, чтобы закрыть место ранки.

Как сквозь вату Толик услышал:

-Ну, вот кажется и всё. Дело сделано. Однако какой этот, рыжий, красавец! Отборный экземпляр – заключил Алхимик, с нескрываемым торжеством осматривая свой новый трофей.

Это последний? Вся соль собрана? – с надеждой спросила уродливая колдунья.

-Знаки говорят что, может быть.

-Значит надо ждать прихода медиума?

-Да, надо попробовать. Быть может, на этот раз нас ждёт удача.

Алхимик направился к выходу. За ним, подагрические хромая, еле таща банку с Инкубом, заковыляла старуха. Вместе с ними стал удаляться и свет их свечей. Как только в том уголке, где только что окончилась вся эта мистерия, стало темнеть, деревянные марионетки мигом стали разбегаться, спеша успеть к своим куклам, пока там ещё теплились маленькие язычки дрожащего пламени. В последних отблесках, играющих тревожной рябью на поворачивающимся старом зеркале, Толик увидел, как к нему на колени прыгнул его рыжий Сукуб. Ещё через мгновение, зеркало скрипнуло, повернувшись к нему своей тыльной стороной, обитой чёрным бархатом, и свет полностью исчез. На Толика обрушилась тьма. Просто тьма.

Настоящая тьма это когда ничего нет. Ни света, ни чувств, ни боли, ни мысли …

Рыжий Толик с самого начала искал, предназначался, служил и был, наконец, полностью предан именно этой тьме.